Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Она по-прежнему называет эти торговые марки, хотя мы с прошлого года начали покупать всю еду без торговых марок, не только печенье – вообще всё. У нас безымянное молоко, мы заливаем им безымянные хлопья, намазываем безымянную арахисовую пасту и безымянный джем, и даже спагетти у нас безымянные, их мы поливаем безымянным красным соусом. Продукты без марки продаются в черно-белых коробках и дешевле обычных марочных. Приходится признать: когда заходят друзья и видят, что у тебя в буфете и холодильнике все в черно-белых коробках без торговых марок, делается немножко неловко, потому что смотрится это так, будто ты нищий и тебе не по карману обычные марочные товары.

Отец говорит:

– Какая разница, как это выглядит? На вкус все одинаковое. Разве нет?

– Ну, наверное.

– Тогда кому не насрать, что там думают твои друзья? Они что, аристократы? В деньжатах купаются? На Парк-авеню живут? Вот уж вряд ли.

В деньжатах они, может, и не купаются, но, сдается мне, денег у них побольше, чем у нашей семьи, потому что новой машины у нас не бывало никогда, почти всю одежду я донашиваю за Томми, а теперь у нас еще и еда без опознавательных знаков, но, конечно, рот я свой на эти темы не раскрываю.

В общем, папа хочет мой безмарочный «Орео», да только его нисколько нету, а потому папа смотрит на братца моего Томми, а Томми ему говорит:

– Ты чего на меня смотришь?

А папа ему:

– Потому что это всё ты. А ну тащи свою задницу в кулинарию и купи новую коробку своему брату. Рысью!

Томми встает из-за стола и уходит в магазин, но мне бросает взгляд, который говорит: «Я тебе сегодня наваляю, когда вернусь». Но Томми не приносит печенье – и не наваливает мне в тот вечер, потому что братец не показывается дома несколько дней. Когда же наконец заявляется, родители даже не орут на него и не сажают его под домашний арест – они понимают, что это без толку.

– Что станем делать? – говорит отец. – Через полгода он дорастет до армии. Пусть там с ним разбираются.

И вот они махнули рукой на Томми, и это, когда он возвращается-таки домой, дает ему «зеленый свет» на то, чтобы выписать мне пару раз ногой в голень, сделать моей голове «тиски» и обозвать меня мамкиным сынком. Было время, он заставлял меня поклясться, что я ничего не скажу маме с папой, потому что так поступают ссыкуны, и я, как всегда, не стучал на него. Но теперь он не утруждается даже предупреждать меня, и я просто получаю от него трепку.

18

Было у меня подозрение, что Дед Максуини болен, еще несколько месяцев назад, когда мы ехали в нашем новом автомобиле в Бронкс, чтоб навестить их с Гиллиган. Кстати, наш «новый» автомобиль на самом деле не новый. Как я уже говорил, мы не покупаем новые автомобили – мы покупаем старые подержанные рыдваны, и, когда папа не смог разобраться, отчего наш предыдущий рыдван «Пинто» не заводился, заказал его вывоз в мастерскую «Эксона», где Магси, наш автомеханик, сказал папе, что пришла пора на свалку.

– Прах к праху, – произнес отец, поскольку крылья, задний бампер, водительскую дверцу и почти весь двигатель мы покупали на свалке.

Если ваш отец пригоняет домой новую подержанную машину каждые пару лет, одна хуже другой, от этого делается немножко неловко. Возможно, даже более неловко, чем из-за еды в безликих упаковках. Но этот автомобиль еще хуже – и не только оттого, что это паршивая машина, а потому, что отец купил этот кусок металлолома у одной семьи, с чьими детьми мы учимся в одной школе. Но что еще унизительнее: эта семья – из шелудивых, чьи дети с виду вообще не умываются, у них сальные волосы с перхотью, а одежда вся мятая и в пятнах, и я уверен, что они и душ никогда не принимают, потому что хуже ЗТ[82] не представить себе. У нас в школе таких семей немного. Даже родители этих детей смотрятся неумытыми. Папа говорит, «опрятность у них в списке приоритетов невысоко». На их машину оно тоже, кажется, распространялось. Когда я впервые влез на заднее сиденье, на полу под ногами обнаружились старые газеты, пустые банки из-под газировки, фантики от конфет, несколько вонючих старых пляжных полотенец и две канистры из-под масла. Угадайте, кому досталось все это выгребать?

В семье, у которой мы купили эту развалюху «Дельта-98»[83], есть сын, он на несколько лет старше меня. Его зовут Питер Питерз. Я вообще не понимаю, зачем родители назвали его Питером, если фамилия у них Питерз. Мало того что имя и фамилия одинаковые – это уже само по себе странно, так еще и инициалы «П. П.», а с такими инициалами тебя будут дразнить каждый день твоей жизни, потому что все будут звать тебя «П. П.». Не «П. П.», а именно «пи-пи», а когда дети это произносят, они изображают, будто придерживают свои письки и ссут. Вдобавок его зовут Пис-сака, Пипкин и Поросенок Пен – как того персонажа из комиксов про Чарли Брауна[84], который такая замарашка, что вокруг него висит облако пыли. Как этот пацан – он такой же грязнуля.

Будь я ребенком, которого родители не заставляют мыться, чистить уши, мыть голову и выскребать дрянь из-под ногтей, я хотя бы не усугублял положение тем, что до сих пор ковыряю в носу и ем это, но Пис-сака так и делает и даже не пытается этого скрывать. Сидит за столом в столовой, прямо посреди кафетерия, копается в носу, будто золото добывает, вытаскивает здоровенную мокрую соплю, та свисает у него с грязного пальца. Она такая длинная и густая, что для того, чтобы ее съесть, ему приходится высовывать язык и наклонять голову вбок, чтобы под нее подлезть. И ему, похоже, без разницы, что вся школа на него смотрит, пусть вся столовая и начинает скандировать: «Пи-пи – Па-рась Пен – Пис-сака», пока Бычиха не поднимает голову от своего стола в начале зала, глаза злые, физиономия красная, и все сразу замолкают. Но соплю он все равно съедает.

Я спрашиваю у папы:

– Чего нам приперло купить машину у этих?

Он ответил:

– Потому что она продавалась и цена была подходящая. А что? Тебя что-то не устраивает?

– Нет, – говорю. Он не в настроении, и я