Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

– Слушайте внимательно, ребятки, эти песни, они про нас.

И потом они часами играли, пели и танцевали. Даже мама с папой иногда присоединялись. Папа не знал слов ни одной из тех старых ирландских песен, а мама знала все – еще со времен, когда сидела на барных табуретах в пабах на Третьей авеню, дожидаясь, пока Дед допьет свою пинту и допоет песню, прежде чем отправить ее «элькой» домой с тем, что осталось от его зарплаты.

Однажды на пожарной лестнице Дед разрешил нам с Томми затянуться из его трубки. Томми сказал, что ему понравилось, и даже не закашлялся. А я, видно, затянулся как-то не так: кашлял потом минут десять, Гиллиган услышала и смекнула, что к чему, и устроила Деду разнос.

– Ну шикарно вообще – давать мальчишкам курить трубку. Того и гляди поведешь их в паб за пинтой, вот как есть.

Дед подмигивает, мы смеемся, а Гиллиган уходит, сердито пыхтя.

– В следующем году, парни, пойдем за пинтой, – говорит он.

Однако следующий год наступил, но за пинтой мы уже не пойдем, потому что Деда больше нет.

* * *

По дороге домой я спросил, нельзя ли заехать на рыбный рынок на Фултон[91], но родители говорят, что день выдался долгий, они устали и хотят поскорее домой.

– К тому же в это время мы просто поедем через Трогз-Нек и будем дома в два счета, – сказала мама.

Рыбный рынок на Фултон-стрит, чтоб вы знали, – это такое место на Манхэттене, куда доставляют всю рыбу для Нью-Йорка, а потом развозят ее по магазинам и ресторанам. Папа взял нас с собой туда несколько лет назад, когда мы возвращались от дяди Майка. Было очень поздно, часа три или четыре пополуночи, мы вкатились в Манхэттен через тоннель Линкольна, потом поехали в Бруклин через тоннель Бруклин-Бэттери и дальше по Окружной магистрали на Лонг-Айленд.

– Давай завезем мальчишек на рыбный рынок, – сказал тогда папа. – Пусть посмотрят на него, когда там самая беготня.

– В такое-то время? Нет. Пора уже домой, – сказала мама.

– Тут всего две минуты крюк. И дороги все равно пустые.

– Но я тебя знаю: ты с кем-нибудь разговоришься, и мы проторчим там до рассвета.

Я затаил дыхание. Я такое уже видел. В таких раскладах родители могли либо спокойно договориться, либо начать большую ссору – в зависимости от того, что папа скажет дальше.

– Да ладно, мальчишкам понравится. Особенно Томми.

А Томми тогда еще любил рыбалку, дело было много лет назад, когда он еще был хорошим пацаном, и он взялся уламывать маму, и, как я говорил, Томми тогда ходил у нее в любимчиках, и потому она, конечно, согласилась, хотя было видно, что все равно недовольна.

Безумней места, чем рыбный рынок на Фултон, и не придумаешь. Все улицы забило грузовиками, толпы работяг в фартуках и резиновых сапогах гоняли тележки туда-сюда от причалов к складам, а в грузовиках и тележках было полно всякой рыбы: тунец, лосось, меч-рыба, морской окунь, полосатый окунь, морские гребешки, бухтовые гребешки, моллюски, мидии, омары и мамины любимые – устрицы.

– Мама твоя с этой ее тягой к устрицам мнит себя аристократкой какой-то, – сказал папа.

Само собой, папа знал там одного из главных, которого называл Профессором, и, само собой, Профессор обрадовался папе, потому что тот в свое время помог ему, когда сына Профессора поймали на угоне машины, а потому в подарок маме Профессор выдал несколько дюжин устриц, чтобы она не злилась, пока мы все-таки проторчали на рынке до рассвета, как она и предсказывала. Профессор объяснил нам и то, что раньше устрицы были такими дешевыми, что их можно было купить прямо на улицах с тележек, как сейчас франкфуртские сосиски с тележки хот-догов.

– Вот почему Перл-стрит так называется. Не из-за жемчуга внутри устриц, а потому что люди съедали устриц и бросали пустые створки себе под ноги, и целый квартал блестел, как жемчужина.

– Видишь, – сказал папа, – вот почему его зовут Профессором. Он про рыбный рынок знает больше, чем кто бы то ни было в Нью-Йорке.

Здесь мне страшно нравилось все подряд: как торговцы рыбой перекрикивались с водителями грузовиков, как водители перекрикивались друг с другом, как у причалов разгружали лодки, как рыбу укладывали на лед в старых деревянных лотках. Всё было таким шумным, суетным и захватывающим… кроме запаха.

– Если у тебя чувствительный нос, парень, то Фултон-стрит не для тебя, – сказал Профессор.

Когда взошло солнце и мы снова сели в машину, чтоб ехать домой, мама улыбнулась папе и сказала:

– Мальчишкам понравилось. Хорошо, что заехали, несмотря на запах.

С тех пор, как унюхаю запах рыбы, я думаю не о рыбалке с папой, а о рынке на Фултон и о том, как мама улыбалась на переднем сиденье. Но сегодня мы туда не заезжаем, а просто едем прямиком домой – и на переднем сиденье нет ни единой улыбки.

19

Чудна́я это штука – запахи. Как они способны вернуть человека в какое-нибудь прошлое время и место. Такое делается со мной, когда я чую запах рыбы, трубки Деда Максуини или маминых духов. Не знаю, какой марки у нее духи, но, если у какой-нибудь женщины в магазине такие же, я сразу вспоминаю тот день много лет назад, когда мама потащила меня в город, в «Мэйси»[92], покупать папе подарок на День отца. Ехать до ужаса не хотелось, потому что какому нормальному пацану охота ходить с матерью по магазинам. А что и того хуже, мы поперлись на Манхэттен, а это означало, что пропадем там на целый день. Не помню, что́ мы там ему купили, наверное свитер, перчатки или галстук, и уверен, что все это можно было найти в торговом центре «Зеленые акры» возле нашего дома, но мама обожает мегаполис и хватается за любой повод, лишь бы снова запрыгнуть в поезд и туда рвануть.

Обычно я терпеть не могу такие поездки, но в тот день вышло по-особенному: после «Мэйси» мы протопали пешком до самого Центрального парка, а это больше двадцати кварталов. Мы шли по Пятой авеню, потому что мама говорит, что в целом свете нет улицы краше, и все это время держала меня за руку. Тогда я был еще маленький и рад был держаться за ее руку, да и был бы постарше, все равно порадовался бы, потому что в городе никто меня не знал и никто не стал бы дразнить мамкиным сынком. В тот