Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

решаю не заикаться насчет засохших козявок, которые я нашел под днищем заднего сиденья, пока выгребал старые газеты, пустые банки из-под газировки, фантики, вонючие пляжные полотенца и канистры из-под масла. Я знал: если скажу про козявки, придется их оттирать, а я к этим мерзким засохшим соплям прикасаться не собираюсь.

Томми, увидев новую машину, обозвал ее «говномобилем», потому что она снаружи коричневая, весь салон у нее коричневый и «сама вообще кусок говна». Наверное, уже пора привыкнуть к таким вот старым дрянским развалюхам, как говномобиль, потому что у нас всегда были только такие, кроме одного раза в 1972 году, когда мы купили новенькую «Шеви-Импалу». Я тогда был слишком маленький, чтобы ее отчетливо помнить, но видел на семейных фотографиях. Ее угнали, когда папа однажды поехал на ней на работу. Представляете, кто-то просто взял и прямо с улицы украл у полицейского машину, припаркованную в одном квартале от участка?

– Это Нью-Йорк, сынок. Земля свободных, обитель борзых, – сказал он. – Вот потому мы больше и не покупаем новые машины.

По дороге в Бронкс пошел дождь, и мне стало легче: это значило, что я ничего веселого с друзьями все равно не пропускаю. Сидим мы с Томми сзади в говномобиле, и вдруг, без всякой причины, Томми давай лупить меня кулаком в бедро, отчего у меня немеет нога. Отец грозит остановиться и надавать Томми как следует, но мама хочет только тишины и покоя, поэтому велит мне перелезть вперед и сесть между ней и папой. Томми от этого счастье – он теперь может растянуться на всем заднем сиденье. Через пару минут он уже храпит, отсыпаясь после очередной пьянки.

Мы едем дальше, и тут я показываю на машины на обочине, обворованные под ноль. Если у тебя ломается машина, и ты оставляешь ее на трассе, чтобы сходить за бензином или найти таксофон и вызвать эвакуатор, почти гарантировано, что к твоему возвращению с нее что-нибудь скрутят. Если уйдешь ненадолго, обычно снимают колпаки. Если надолго – заберут и колеса. А если оставить на ночь, исчезнет всё: двери, крылья, бамперы, сиденья, даже руль.

Мама в ужасе: боится, что эта новая развалюха сломается, и нам придется остановиться на Большой центральной магистрали и сидеть в машине, пока папа не вернется с эвакуатором. Такое уже было прошлой зимой на Бронксской скоростной. У нашего старого «Пинто» не работал датчик топлива, поэтому каждый раз, когда папа заправлялся, он записывал на карточке, приколотой к солнцезащитному козырьку, сколько галлонов залил и сколько миль пробег. Так он отслеживал, когда пора снова заправляться. И вот в декабре прошлого года «Пинто» расчихался, а потом просто заглох прямо посреди шоссе – тут папа сразу понял, что дело нечисто. Мало того что мы устроили пробку, стало еще хуже, когда мы с Томми помогали толкать машину к обочине, а все эти чокнутые нью-йоркские водилы сигналили, орали и называли нас шмуками, козлинами и обсосами. Папа не из тех, кто позволяет так обращаться к его детям, поэтому он орал в ответ, показывал средний палец, предлагал съехать на обочину и сказать это ему в лицо, а мама сидела за рулем и орала нам, чтобы мы, ради Христа, просто толкали, и всё. Когда мы наконец дотащили машину до обочины, папа сгреб Томми.

– У тебя один шанс сказать правду. Ты с этими своими дружками-засранцами брал машину на этой неделе?

Томми кивнул. Я знал, что он скажет правду, потому что папа у нас полицейский, их учат распознавать ложь.

– То есть мало того, что ты украл мою машину и поехал без разрешения, не имея даже прав, ты еще и настолько тупой, что не смог замести следы и ее заправить?

Томми жмет плечами.

– Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Томми ему:

– Я не думал, что столько бензина израсходовал.

Это выводит отца из себя, потому что Томми произносит это так, будто ему вообще наплевать и растереть.

– Значит, из-за твоей тупости, спеси и безответственности я должен идти искать заправку и оставлять тебя, твоего младшего брата и мать на обочине. Но знаешь что? Я этого делать не буду – это будешь делать ты.

Вмешалась мама:

– Ты же не отправишь его одного по этому шоссе, да еще в Южный Бронкс искать заправку!

– А какие варианты? Мне идти и оставить вас всех здесь? Или нам всем идти, а машину оставить стервятникам? Ему семнадцать. Справится. И это из-за него мы тут завязли.

Папа выдал Томми канистру и баллонный ключ из багажника, который у «Форда-Пинто» находится спереди, потому что двигатель сзади. Это для владельцев «Пинто» та еще беда, поскольку, если в такую машину вреза́лись сзади, она могла взорваться, поэтому ее иногда называли «четырехместное барбекю». Так или иначе, папа велел Томми идти по магистрали до следующего съезда и искать заправку.

– Канистра – для бензина. Ключ – на случай, если кто-нибудь попробует к тебе лезть.

К счастью, никто не попытался, и через час он вернулся с бензином.

* * *

Чтобы добраться из нашего дома в Бронкс, мы обычно едем по мосту Трогз-Нек, но сегодня едем по Кросс-айлендской магистрали, потом по Большой центральной, дальше на Трайборо, потом срезаем через Манхэттен и переезжаем по мосту Уиллис-авеню. Этим маршрутом проезжаем мимо большого парка во Флашинг-Медоуз, рядом со стадионом «Шэй»[85], где в 1964 году проходила Всемирная выставка. Всякий раз, когда мы здесь оказываемся, папа начинает поддразнивать маму из-за греческого парня, с которым она встречалась до знакомства с ним.

– Ну все, ребята, приготовьтесь снова слушать про Бенни Баклаву и про то, как вашей маме было чудесно на Всемирной выставке[86].

Мама просто смеется.

– Его звали не Баклава, и ты это прекрасно знаешь. И вообще он был очень милым молодым человеком.

Кажется, этот Бенни-грек был каким-то чемпионом по плаванию или вроде того и на выставке участвовал в водных представлениях. Поскольку мама ходила смотреть на него каждый раз, когда он выступал, она много времени провела на выставке и знает о ней все. Любимый ее аттракцион, который она очень любит нам показывать, – развалины «Акватеатра», потому что именно там выступал Бенни. Сейчас театр разрушается, и это еще один повод, из-за чего у мамы сердце вдребезги.

– Ребятки, вы бы видели, как это смотрелось в шестьдесят четвертом. Словно попал в будущее, – говорила она. – Столько надежды рождалось внутри. А теперь вы гляньте. Развалины. Ржа и гниль.

Она рассказывает нам про «Унисферу» – огромный глобус, который до сих пор видно с шоссе. Показывает павильон Нью-Йорка