Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

их с братьями детства в Бронксе: Майк – добряк и красавчик, она его обожает, Марк – жесткий и полоумный, любил драться и защищал ее, если какие-нибудь придурки клеились к ней в барах. А теперь семейные ужины совсем не веселые, поскольку Томми вечно хмурый, угрюмый и отвечает в основном односложно. Типа вот спрашивает его папа:

– Что ты сегодня делал?

– Ничего, – говорит Томми.

– В смысле – «ничего»? Ты же не мог совсем ничего не делать. Назови хоть что-нибудь.

– Обедал.

– Ладно, уже что-то. С кем?

– Ни с кем, кого ты знаешь.

– А ну ка?

– С Джо Вдулом.

– И что вы ели с мистером Вдулом?

– Не знаю. Еду.

И так может продолжаться весь ужин. В итоге теперь семейные ужины – это сплошные напряги, и почти всегда кто-нибудь на кого-нибудь орет: папа орет на Томми, или Томми орет на маму, или мама орет на папу. Я стараюсь просто уткнуться в тарелку и доесть, потому что если не доешь, орать начнут и на тебя. Раньше было гораздо лучше – до всех этих воплей. Наверное, поэтому в прошлом месяце однажды вечером папа пошел в бар смотреть игру «Янки», мама одна отправилась в кино, а мне дали два доллара и услали в «Пиццу Аморе» – «пиццу, которую вам нравится есть» – за парой кусков.

Я сидел в угловой кабинке, ел взятое – один обычный кусок и один сицилийский – и все думал о том, что мама сказала в День святого Патрика: «Не о такой жизни мечтает юная девушка». Не понимаю, почему она так думает, мне-то наша жизнь нравилась, ну или по крайней мере когда-то, до того, как я стал питаться в одиночку в углу «Пиццы Аморе», когда у папы выходной день и мы вообще-то должны ужинать вместе, всей семьей.

Даже до смерти Деда такие вот паршивые дни случались все лето напролет, а теперь родители не просто ссорятся, а, кажется, просто не выносят друг дружку. Совсем уж мерзко было, когда у папы снова не завелась его машина, «Форд-Пинто» 1973 года. Папе нужно было на ночную смену, а напарник Кармине уже уехал и не мог за ним заскочить, поэтому если машина не заведется, добираться предстоит поездом. Я вышел помочь, потому что Томми дома не было, хотя после того, как он на днях пришел пьяный, его вроде как посадили под домашний арест – но на него родители все равно не имеют никакой управы, вот он и делает что хочет.

Папа велит мне держать фонарик, а сам копается в моторе. Он что-то делал с карбюратором и орал, чтобы я светил точно туда, где он работает. У меня уставала рука, луч все время съезжал, папа ничего не видел и злился все сильнее. В конце концов он сказал:

– Ну на хер, поеду по клятой железке Лонг-Айленда.

Когда он зашел в дом за вещами, мама сказала, что ему лучше просто взять больничный. Не знаю, почему это взбесило его еще сильнее, но именно так и вышло, и они начали орать друг на друга. Когда они вот так орут, я убегаю на задний двор, чтобы не слышать всех этих гадостей, какие они друг дружке выкрикивают, поэтому не могу точно сказать, из-за чего они ругались, но, когда папа ушел, шваркнув дверью, на станцию, мама расплакалась. Я не знал, как ее утешить, потому что это были не обычные грустные слезы. То были настоящие – громкие, судорожные рыдания. Если бы наша старая собака Келли была жива, она бы запрыгнула на диван и стала слизывать мамины слезы, и мама бы засмеялась. Мне хотелось бы сделать что-нибудь такое, чтобы она улыбнулась, но я не могу, а видеть, как она вот так плачет, было слишком странно, поэтому я тихо спустился в подвал и стал гонять по кругу первую сторону «Ржавчины живьем». Вот уж настроенье так настроенье. После «Сахарной горы», «Я – дитя», «Приходит время» и «После золотой лихорадки»[74] накрывает тоской будь здоров как. Наконец мама спустилась и спросила:

– Чего ты слушаешь одни и те же грустные песни? Сам себя мучаешь, что ли? – Я пожал плечами. Сам не знаю, зачем слушаю грустные песни, когда мне и так плохо. Я толком не понимаю, зачем вообще делаю что угодно.

То был второй крупный тарарам за последнее время. В конце учебного года папа однажды вернулся с работы, а мама выкидывала его одежду из окна спальни прямо на крыльцо. Из-за чего была та ссора, я тоже не знаю, потому что, как только начались крики, я сел на велосипед и уехал к Луи.

Мы с Луи смотрели с его крыльца, как папа собирает свою одежду с газона и заходит обратно в дом. Луи ничего не спрашивал, я ничего не объяснял. Мы просто смотрели. Наверное, поэтому мы и лучшие друзья. Иногда не нужно ничего обсуждать, чтобы понимать, что происходит.

16

Однажды по дороге на мессу мама интересуется, начал ли я читать хоть что-нибудь из тех книг, какие она мне дала. Вру ей. Говорю, что начал «Старика и море», потому что это единственное название, которое смог вспомнить. Спрашиваю ее про ссору с папой, она врет мне – ничего такого, говорит. Стало быть, мы с ней квиты. Два вруна на пути в церковь.

Пару недель назад Томми сказал мне, что, как ему кажется, мама с папой могут развестись. Конечно, я решил, это из-за того, что он в последнее время ведет себя с ними как последний козлина, однако вслух этого не сказал, потому что он бы мне врезал. Я вообще не знаю ни одного разведенного человека, хотя родители почти всех моих друзей постоянно ссорятся. Но мы все католики, а католики не разводятся, значит, и мои мама с папой тоже не разведутся. Я надеюсь.

Сегодня утром на мессу едем только мы с мамой: папа работает и будет дома уже после ужина, а Томми отсыпается после очередной пьянки, он все равно в церковь больше не ходит – ни с нами, ни без нас. Мы паркуемся за церковью, возле каменной скорлупы грота с огромной статуей Девы Марии внутри, здесь обычно фотографируются после первого причастия и миропомазания, это мне предстоит только в следующем году, но мне заранее страшно, потому что там тонна дополнительной домашки и зубрежки, все сплошь про Бога и Иисуса, и, как ни стыдно признавать, это будь здоров как скучно и вдобавок сам про себя думаешь паршиво, потому что