Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

с «Палаткой предстоящего» и тремя смотровыми башнями, которые теперь покрыты пятнадцатилетним слоем голубиного дерьма. Я спрашиваю про две старые ракеты, которые там все еще стоят, и она говорит, что это всё, что осталось от «Космического парка». Обожаю глазеть на те ракеты, прижимаюсь лицом к стеклу, чтобы разглядеть получше, но дождь крепчает, и поди разгляди что-нибудь.

По правде говоря, всегда немного уныло это – видеть место, которое мама так любит, а оно превратилось в развалины, гниющие и ржавеющие, однако в такой вот дождливый день оно еще тоскливее. Мы уезжаем все дальше от старой территории Всемирной выставки, мама умолкает, и я снова вижу в ее глазах печаль. И чувствую, что появилась она и в моих глазах. Может, грусть заразна, а может, это у нас семейное, как веснушки у меня на носу, доставшиеся от мамы, а ей – от ее мамы, хотя она почти не помнит у той на носу никаких веснушек, потому что ее мама умерла, когда моя мама была маленькой, и она едва ли вообще что-то про нее помнит, и есть всего одна фотография, а на ней бабушка на палубе корабля по дороге из Ирландии сюда, снимок старый, зернистый, черно-белый, и не разберешь, были у нее веснушки или нет, но Дед Максуини говорил, что ой да, красавица была, все лицо усыпано веснушками, оттуда они и у тебя, молодой человек, вот как есть.

* * *

Грусть не прошла и когда мы приехали к Деду и Гиллиган, потому что Дед стал старый и, видно, уже тогда был болен: едва вставал с кресла. Мне сделалось странно от его вида – таким он стал слабым, будто жизнь почти вышла из него, и я вспомнил, как чувствовал себя виноватым за то, что мне не хотелось сюда ехать, хотя в детстве я обожал бывать у него в квартире. Может, потому что я подрос, а когда растешь, с бабушками и дедушками становится скучно. Но, мне кажется, в основном все из-за того, что Деду не по силам стало то, из-за чего с ним когда-то было весело.

Раньше Дед водил нас с Томми на крышу, откуда видно стадион «Янки», и, если шла игра, слышалась толпа, комментаторы и орга́н, будто сидишь прямо на трибуне, даже если поля не видно. Дед не любил бейсбол, потому что был, как он говорил, «падди-с-корабля», но знал, что мы-то бейсбол любим, и всегда подстраивал так, чтобы мы приезжали в дни игр. Но сегодняшнюю игру отменили из-за дождя, и на крышу мы не пошли.

Когда выпадало не бейсбольное время, он звал нас на пожарную лестницу, когда выходил туда курить трубку. После того как он женился на Гиллиган, ему пришлось курить на улице, потому что она не переносила запах табака и не позволяла курить в квартире. Мне это казалось странным, потому как я обожал этот запах, и теперь каждый раз, когда чувствую запах трубки, думаю о Деде.

– Ребятки, пройдемте-ка в мой кабинет, обсудим положение дел в мире, а? – говорил он, вылезая в окно.

Мы с Томми выходили к нему и усаживались на старые деревянные ящики из-под молока, а он стоял у перил и смотрел вниз, на улицу и на Гранд-Конкорс. Когда он раскуривал трубку, невозможно было не смотреть на его руки. Как перчатка ловца Тёрмена Мансона[87], говорил папа, – огромные, распухшие, пальцы толстые, как итальянские колбаски, и кривые от постоянных переломов на работе.

– Нельзя всю жизнь дробить камень и не размозжить при этом палец-другой. Вот как есть, – говаривал Дед.

Он был «землеройкой» – это вроде шахтера, только не уголь или алмазы они выкапывают, а строят тоннели, например тоннель Линкольна[88], которым Дед особенно гордится. Как ни поедем в Нью-Джерси к маминым братьям Майку и Марку – всегда именно через тот тоннель.

– Это всё работа моего отца, – говорит мама, пока мы едем по тоннелю из Манхэттена. – Вон она, вокруг нас. – Мы едем по Линкольну, и в маминых глазах никакой грусти, только гордость.

К тому времени, как добираемся к дяде Майку, Дед уже сидит в кухне и курит трубку, потому что в доме Майка мужчине можно спокойно курить трубку, и на пожарную лестницу под удар стихий его никто не выставит, вот как есть.

– Через Линкольн ехали? – спрашивал у нас Дед по приезде.

– Через него, – отвечали мы.

– А вам известно, кто отдал годы и годы своей жизни этому тоннелю, чтобы вам и вашим не приходилось переправляться через Хадсон паромом, а?

– Знаем.

– Мы хорошо поработали, тот тоннель – кусок истории, он переживет всех нас, пусть бы даже мои годы, пока я рыл ту дыру, меня и прикончат.

Понимаете, когда строят тоннели, сперва забуриваются очень глубоко под землю, потом закладывают в скалу динамитные шашки и взрывают ее. А потом землеройки спускаются в ту дыру и собирают огромные обломки камня, грузят их в шахтерские вагонетки и отправляют наружу.

– Но тоннель кишит мелко-мелко раздробленным камнем и пылью, они везде кругом, и, когда дышишь, чувствуешь, как воздух с трудом проталкивается тебе в горло, вот как есть.

Так послушаешь – хуже работы на свете нет, особенно если посмотреть на Дедовы руки, и я всегда ломал голову, чего он просто не стал пекарем, приехав в Америку, в Ирландии же он именно этим и занимался, я знаю, что печь хлеб ему нравилось, потому что у него в коридоре висит фотография: он молодой, с улыбкой на лице, гордо стоит рядом с фургоном пекарни Максуини и со своим конем Терренсом Джозефом[89] – а это, между прочим, был лучший конь во всем графстве Уэстмит, вот как есть, и я до сих пор по нём скучаю, так-то оно…

– Да и то была тяжелая работа: вставать до рассвета и целый день у горячей печи, – добавлял он. – Только все равно не так тяжко, как спускаться в яму, долбить камень и пыль глотать. Но в Бронксе на ирландских пекарей спросу не было, когда вокруг кишмя кишат итальянцы.

Любимей всего мне было заявляться к Деду по субботам, потому что после ужина все его старые друзья-ирландцы собирались к нему на «сейшун»[90]. Обычно это были одни и те же трое, но иногда приходило и девять, и десять человек. Среди них был Брейди, он как раз и играл на скрипке на поминках, еще один парень с гитарой и Фрэнки с аккордеоном. Сам Дед ни на чем не играл, зато умел петь. Когда начиналась музыка, он подсаживал нас с Томми на