Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

– Можете себе представить? Я прачка, стираю постельное белье будущему папе Пию Двенадцатому, а Эдди Фиц лупит по барабанам в подпольном синюшнике среди танцовщиц и гангстеров, – говорит Свенска.

Я обычно улыбаюсь и смеюсь, будто понимаю, о чем она толкует, хотя на самом деле не понимаю. Иногда я так делаю вместо того, чтобы признаться, что не понял, или задать вопрос, потому что в нашей семье, если скажешь, что чего-то не понимаешь, или промахнешься с вопросом, тебя тут же поднимут на смех, скажут, что ты тупой, как пень, что не применяешь соображалку, которой тебя Боженька наделил, или спросят, не говна ли кусок у тебя вместо мозгов. Поэтому иногда лучше всего просто улыбаться и смеяться.

– Но я любила моего дорогого Эдварда с того самого дня, как увидела его, и до последнего его вздоха, – говорит Свенска. – И хотя что ни вечер окружали его красавицы-плясуньи, а те девицы, скажу я вам, не из дам, рядом с какими охота видеть собственного мужа, – смотрел он на одну меня.

Свенска обожает рассказывать про Эдди Фица, но я меняю тему, потому что мне хочется послушать побольше про особняк и поменьше – про танцовщиц.

– Расскажи, как ты водила моего папу в тот особняк, – попросил я.

– Брала я твоего отца с собой на работу несколько раз. Помнишь? Как я водила тебя на крышу, где мы развешивали и сушили белье? – спросила Свенска у папы.

– Помню, – ответил папа.

– А еще что помнишь? Хоть что-нибудь?

– Не особо. Я был маленький.

– Не помнишь кухню? Как можно не помнить кухню? Мистер О’Рирдон, повар, тебя уж точно помнил. Влетал туда, прямиком к вазе со сладким, съедал больше печенья, чем любой мальчишка на его памяти, запивал огромными стаканами молока. Вообще ничего из этого не помнишь?

– Помню, что через парадную дверь не войдешь. Надо было через боковой переулок с Восемьдесят третьей улицы.

– Вот это ты помнишь? Вечно с обидой за пазухой. «Чего это нельзя через парадную дверь?» – все время бурчал. Потому что мы были прислугой – вот почему, – сказала Свенска.

– Ты спросила, что я помню. Вот это и помню, – ответил папа.

– А знаешь, что помню я, Свенска? – сказала мама.

– Ой нет, начинается. Сейчас опять будет про носки и трусы? – спросил папа.

– Хочешь, расскажу, что Свенска выкинула, когда я в первый раз я пришла к ним в гости на квартиру? – спросила мама меня.

Конечно, я сказал «да», хотя слышал эту историю уже миллион раз, но так уж со стариками: они рассказывают одно и то же по кругу, а кто я такой, чтоб им перечить.

– Свенска отвела меня в комнату твоего отца и показала, как она складывает его нижнее белье и носки. Сказала, у него очень строгие представления о том, как именно складывать и убирать его исподнее. Ты представляешь? Будто это он жил на Пятой авеню.

– Раз уж нельзя мне было входить через парадную дверь и шастать по парадной лестнице, так хотя бы пусть носки с трусами смотрятся в комоде так, будто можно, – сказал папа.

Мы все рассмеялись, кроме Свенски. Мои родители обожают эту историю, и, когда я об этом думаю, мне вспоминается, как они раньше все время смеялись вместе.

Я дал себе слово, что, когда мы приедем в домик к Свенске, я обязательно попрошу маму с папой рассказать еще раз, может, это напомнит им о тех временах, когда они улыбались и ладили друг с другом. Я надеялся, что сам выезд на пляж улучшит им настроение, потому что мои родители любят Рокауэй: именно там они познакомились, а еще, когда перед глазами океан, у всякого настроение налаживается.

Хотя Рокауэй – очередное место, которое способно вызвать у мамы грусть.

– О, если б ты видел его в ту пору, когда он назывался Ирландским городком[99], с ирландскими танцевальными залами и барами на каждом углу, с набережной и пляжами, где было битком народу.

У моих родителей полно старых фотографий тех времен, и это чудно́ – видеть родителей молодыми, как они гуляют по променаду, обнявшись, или на пляже с друзьями в купальной одежде, или нарядные на гулянках с пивом в руках, и по их лицам видно, что они пьяные, но счастливые. Есть у них и фотография у бара «Русалка», где они впервые встретились. Летний день, они держатся за руки, мама смотрит в камеру с широкой улыбкой, а папа смотрит на маму так, будто не верит своей удаче. Вот на эту фотографию им бы стоило глянуть еще разок, чтоб она им напомнила, до чего счастливы они когда-то были.

У Свенски в домике на стене висят такие же старые фотографии Рокауэя. Ее любимая – где папа еще маленький, сидит на перилах на набережной с удочкой в руках, а за ним – ряд за рядом домики от самого пляжа до эстакады железной дороги Лонг-Айленда. Но теперь всего этого уже нет, остались только железнодорожные пути. Бо́льшую часть Ирландского городка с его барами, танцзалами и домиками снесли в 60-е и 70-е. Как старый Пенсильванский вокзал, как выставку в Куинзе, как театр на Таймз-сквер, где мама с папой видели Фрэнка Синатру на своем первом свидании, – все это разрушили.

И вот, на пути от дома под эстакадой железной дороги Лонг-Айленда, мы проезжаем квартал за кварталом пустырей прямо у моря, и единственное, что осталось от тех времен, – пожарные гидранты. Но хорошая новость в том, что домик Свенски на 101-й Прибрежной все еще стоит. Туда мы и едем, и это должно их порадовать.

22

Папа велел мне взять с собой любую из новых книг, и я взял «Старика и море». Пытался читать тут как-то раз вечером, но так и не смог втянуться, поэтому очень надеялся, что, когда мы приедем к Свенске, он не станет меня доставать и, может, вообще позабудет, что велел взять книгу, но в ту субботу целый день лил дождь, поэтому на пляж мы не пошли, а Свенска не захотела играть со мной в джин-рамми, как обычно, и спросила у папы, есть ли у меня что-нибудь почитать.

– Ага, у него есть книжка, – говорит он. – А ну-ка, бери ее и садись за чтение.

Наверное, я закатил глаза, и Свенска это заметила.

– Нечего глаза на отца закатывать, юноша, а не то получишь пинка под зад, – говорит Свенска.

Настроение у нее паршивое. Наверное, из-за дождя, но это все равно не повод так рявкать, тем более что я