Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

– И только полный недоумок стал бы говорить ей об этом, поэтому тебе, юноша, лучше держать язык за зубами. – Вот я и сказал ей, что они восхитительные и гораздо лучше, чем у папы.

Мы собрались уезжать, а Свенска сидела на качающейся скамейке на веранде, и я подумал, чем она будет заниматься весь день, когда мы уедем. Наверное, тем же, чем занимаются все старики, когда к ним не приходят родные. Кто знает, может, у нее тоже есть ухажер вроде мистера Форда.

Когда мы с папой шли к машине, он сказал, что у меня есть два варианта.

– Либо мы торопимся домой и идем в церковь с твоей мамой, либо двинем на пляж – глянем, что там с волнами. – Я улыбнулся.

Волны выдались идеальные, поэтому он достал из багажника старое армейское одеяло, мы расстелили его на песке и почти два часа катались на волнах, а потом лежали на одеяле и обсыхали на солнце, потому что полотенец у нас не было. Мне очень хотелось спросить его про маму и почему она не поехала с нами, и это был что надо момент, потому что мы были вдвоем, вокруг так тихо и папа в хорошем настроении – он обожает плавать в океане и валяться на солнце. Может, поэтому я и не спросил. Не хотел портить ему настроение. Поэтому я снова зашел в океан, проплыл за линию прибоя и лег на спину, просто болтаясь на волнах. Это классное чувство – когда тебя покачивает вверх-вниз и ты забываешь обо всем, что творится в твоей жизни. Видишь только синее небо над собой и почти ничего не слышишь, даже грохота волн или смеха малышни, которая играется в прибое. Почти как будто ты в другом мире или во сне и свободен от самого себя. Этим летом в таком месте быть очень хорошо.

Но это приятное чувство заканчивается, стоит вспомнить фильм «Челюсти»[100], и я понимаю, что я идеальная мишень для голодной акулы, болтаюсь в море, легкая добыча. И хотя папа говорит, что в Рокауэе нападений акул ни разу не случалось, а Большой ежедневно уплывал на милю в море и за все лета ни разу не видел акулу, я все равно подплыл поближе к берегу и катался на волнах, пока папа не помахал мне, чтобы я вылезал.

Пока я был в море, он построил замок из песка и теперь сидел у самой кромки воды и смотрел, как волны подбираются все ближе и ближе. Я сел рядом с ним, но он ничего не сказал. Просто смотрел на замок. Ну, и я с ним. Мы оба наблюдали, как первый язык прибоя подобрался к подножию замка и передняя стенка стала оползать. Начался прилив, и каждая новая волна разрушала замок все сильнее, пока не пришла одна особенно большая и не накрыла все целиком. Вода ринулась на берег, я вскочил, а папа сидел себе и давал воде омывать себя. Обратная волна утащила то, что осталось от замка, обратно в море.

– Вот от такого у твоей матери сердце вдребезги, а? – сказал он с тихим смешком. – От невечной природы всего на свете.

– Сегодня есть, завтра нет, – сказал я. Папа кивает, но не встает, потому что погружен в мысли, как говорится.

Я не хочу размышлять о том, что у него за мысли, и так ясно, что они о чем-то грустном и, скорее всего, связанном с мамой. Поэтому я начинаю размышлять о фразе «Сегодня есть, завтра нет» – это еще и название одной из моих любимых песен группы «Рамоуны». Она из их медленных и грустных. Из альбома «Ракета на Россию», и это трек сразу после «Пляжа Рокауэй» на первой стороне пластинки[101]. Наверное, поэтому я так хорошо ее знаю – потому что когда Томми только купил этот альбом, он крутил его раз сто в день. Томми обожал «Пляж Рокауэй», потому что эта песня, очевидно, классная, а пляж Рокауэя наша семья любила еще до того, как его полюбили «Рамоуны».

Наконец папа встает, его замок теперь – всего-то бугорок, и говорит, что пора возвращаться в реальный мир. Мы садимся в машину, прощай, пляж Рокауэй. Рок, рок, Рокауэй-Бич. Рок, рок, Рокауэй-Бич. Прощай, пляж Рокауэй.

24

Неделю спустя мы прощаемся с мистером Фордом. Он был у себя в гараже, возился со своим «Корветом» 57-го, и вдруг упал да помер.

– Что ж, и я б вот так хотел уйти. Занимаясь любимым делом, – говорит папа. – Ты говорил матери, что мы его видели в прошлые выходные в Рокауэе?

– Нет. Я напрочь позабыл. Мам, ты не ошиблась, у него была подружка, и мы видели, как он ее целует на подъездной дорожке.

– Правда? – спрашивает она.

Отец кивает.

Маму это, кажется, радует.

– Вот молодец, – говорит она.

– Думаете, дети его явятся его похоронить или он окажется из тех стариков, у кого на похоронах пустая церковь? – спрашиваю я.

– Ну, я б решил, что там будет его подружка из Рокауэя, – говорит папа.

– Он с тобой когда-нибудь говорил о своей семье? – спрашивает мама.

– Нет. Только заикался о том, что они все разъехались и жизнь у них очень занятая.

– Судя по всему, слишком занятая, отца навестить недосуг, – говорит она.

Папа жмет плечами, и, конечно, от мысли о том, что за все годы, какие мы живем через дорогу, дети мистера Форда его ни разу не навестили, взгляд у мамы делается угрюмым.

– А чего бы нам тогда не пойти? – предлагает папа. И мама кивает, улыбается, и мне делается хорошо, потому что они собрались заняться чем-то вместе, пусть хотя бы и похоронами.

Но хорошее чувство надолго не задерживается, потому что папа не сообразил сразу, что у него в тот день работа. Мне кажется, это была честная промашка, но маму это все равно зацепило и в итоге привело к большой ссоре.

Знаете кому пришлось идти вместо папы? В любой другой день я бы сказал ей, что не хочу идти на похороны какого-то старикана, кто не родня мне, пусть он и пускал меня и моих друзей к себе в гараж глазеть на старый «Корвет», потому что я и так все время оказываюсь на похоронах у стариков – в качестве алтарника, – и бывает супергрустно, когда хоронят одиноких стариканов типа мистера Форда, потому что церковь обычно пуста, но я ей этого