Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

– Лицо кирпичом у тебя ни к черту, – всегда говорит папа, потому что каждый раз, когда расстраиваюсь или смущаюсь, я краснею. В школе это настоящая беда, когда монашки на тебя орут или поднимают на смех за то, что ты не знаешь ответа на какой-нибудь вопрос, а потом еще говорят всему классу, что этот вот не утруждается применять Господом даденные ему мозги. Когда такое случается, я делаюсь красным, как помидор, и всем сразу ясно, что тебе стыдно, и возникает повод доставать тебя на переменке, а дальше глазом моргнуть не успеешь – уже дерешься в столовке, потому как ну что еще делать, когда весь класс ржет над тем, что ты покраснел, как помидор, и приходится лезть в драку, чтобы отстоять свою честь, ну.

В общем, взял я книгу и уселся в облупившееся кресло-качалку, оно у Свенски стояло под окном, однако вместо того, чтобы читать, просто качался туда-сюда и смотрел на дождь.

– Перестань изображать обиженного щеночка, будь добр, – сказал папа, заметив, что я дуюсь.

– Нет. Нет. У него есть на то полное право, – сказала Свенска. – Прости, что сорвалась на тебя, но в дождливые дни у меня болит все до последней косточки, включая и настроение. – После этого она вышла из кухни и села на веранде.

Раньше, если в Рокауэе выдавался дождливый день, когда мы с Томми были маленькие, Свенска обязательно звала нас посидеть с ней на веранде. Мы раскачивались на подвесной скамейке, смотрели, как идет дождь, а она рассказывала байки про любовь всей своей жизни – про чокнутого ее мужа Эдди Фица, который наглядеться не мог лишь на нее одну. Когда Свенска говорит об Эдди, у нее тоже, бывает, появляется этот печальный взгляд, и я соображаю, что скрывать чувства в нашей семье не умеет никто. Наверное, оттуда и мое «лицо кирпичом».

– Но он умер слишком молодым, – говорит она. – Как и слишком многие молодые мужчины. Ушел слишком рано. И не от выпивки. Нет. Его убила эта проклятая пыль, он камень резал каждый день. Она его попросту задушила.

То же самое говорил Дед Максуини – что пыль эта его и доконает, так оно и вышло, и я уже решил, что, когда вырасту, ни за что не стану работать там, где нужно резать камень или дробить скалы.

Папа добавляет:

– Эдди работал под мостом Пятьдесят девятой улицы, и каждый раз, как ни поеду по этому мосту, вспоминаю, как он однажды взял меня с собой на работу. Если надо подхлестнуть себя, чтоб засесть за учебники, довольно глянуть, как Эдди Фиц режет камень.

Папа этот приемчик применяет часто. Когда мы едем по шоссе и видим мужиков, которые в жару укладывают асфальт, или когда катимся по городу в автобусе и видим людей, которые в лютый холод собирают мусор, или когда сидим в забегаловке и смотрим, как повара стоят у раскаленной плиты, а хозяин на них орет, папа говорит одно и то же:

– Видишь вон того парня? Как думаешь, он не жалеет, что слишком часто прогуливал школу?

Не одна Свенска не в духе – папа тоже мрачный и угрюмый, но не из-за дождя и не из-за старости и ломоты в костях. Все потому что мама в эти выходные решила с нами не ехать. Сказала, у нее слишком много дел по дому и что у Свенски ужасно жарко, все спят в одной комнате.

– Раньше тебе хоть бы что было, – сказал ей папа.

Она сделала вид, что не слышит.

– Томми тоже не хочет ехать. Я останусь дома, присмотрю за ним. А вы вдвоем отлично проведете время. Поезжайте, послушайте старые байки, они же вам так нравятся.

Она сказала это таким тоном, что волей-неволей подумаешь: старые байки ей не нравятся вовсе. Я видел, что это задело папу, но он никогда бы этого не показал.

В общем, Свенска не зовет меня посидеть с ней на веранде, я перестаю раскачиваться и наконец открываю книгу, и, должен признать, она оказалась очень даже неплохой. Там про старика по имени Сантьяго и пацана, который раньше рыбачил с ним, но старик уже давно ничего не ловит, и родители пацана сдают его на лодку к другому рыбаку, поэтому теперь он может помогать старику, только когда тот возвращается с моря или утром перед тем, как тот снова уходит. Я понимаю, почему мама решила, что мне это понравится: хоть действие и происходит на Кубе, там всё про рыбалку, а рыбалку я люблю, и они, как и мы, католики, на стене у них висит изображение Святого Сердца Иисусова, как у нас в спальне у родителей, а еще старик обожает «Янки» и Джо Ди Маджо – как и вообще все люди на планете.

23

Добираемся мы до прибрежного домика, Бабуля смотрится по-другому и говорит тоже как-то по-другому, и мне бы стоило сразу уразуметь, что выходные будут паршивые. Она не вскакивает и не обнимает меня, а рукой подзывает к себе, чтоб я поцеловал ее в щеку. Как ни гадко это говорить, но я наклонился к ней, а от нее странно пахло. И голос у нее был другой. Очень низкий, хриплый, будто ей больно даже просто здороваться. Наверное, поэтому мама и не захотела ехать. Она, должно быть, знала, что Бабуле нездоровится, а мама из-за такого вечно грустит. Я решил спросить папу об этом, когда мы пойдем гулять по округе.

Прогулка по округе – это традиция Рокауэя. Раньше мы всегда гуляли вместе: я, Томми, мама и папа, обходили все места, которые родители здесь любили, когда только начали встречаться. А сегодня мы только вдвоем. Первая остановка всегда у «Боджиано», на углу 98-й Прибрежной, прямо напротив «Плейленда». У них два окошка: в одном продают моллюсков, в другом – пиво. Я иду к окошку с моллюсками, папа – к пиву. Это первое место, где я вообще ел сырого моллюска. И если вы никогда не ели моллюсков живьем или даже не видели их, потому что, скажем, живете на ферме или еще где, они на вид отвратительней всего на свете. Представьте самые здоровенные сопли, какие вам доводилось выгребать из носа, крупнейший харчок из всех, какие вы откашливали, сложите их вместе и умножьте на