Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

двадцать – вот так выглядит сырая венерка. А когда ты ее в себя закидываешь, то есть высасываешь из раковины, и впервые чувствуешь это у себя на языке, сразу понимаешь, что сейчас тебя вырвет. Со мной так и было. Но Томми, папа и даже мама сказали, что надо быть мужиком и закинуть, а со временем я привыкну и мне даже понравится. Они называли это «приобретенным вкусом». И знаете что? Они оказались правы. Теперь я их обожаю.

В общем, то была наша первая остановка. Мы купили напополам десяток морских петушков, я себе взял виноградную газировку, папа – пиво. Если бы с нами были мама и Томми, мы бы зашли в парк аттракционов «Плейленд», родители сели бы на скамейку пить пиво и есть моллюсков, а мы с Томми катались бы на всех аттракционах, но раз сегодня только я да папа, мы просто сыграли пару раз в скибол в автоматах.

Я хотел спросить его про маму и почему она не поехала с нами в эти выходные, тем более мы как раз стояли перед американскими горками «Атомный ускоритель», куда он, как мне известно, затащил ее на первом свидании и усадил в первый ряд, и она чуть не схлопотала долбаный инфаркт и потом больше ни за что на свете на американских горках не каталась, но я не знаю, как завести разговор, поэтому промолчал и поплелся за ним из «Плейленда» в таверну «Ирландский круг».

Все старые ирландские бары, вроде «Русалки», где познакомились мои родители и впервые вместе танцевали, уже исчезли, а «Ирландский круг» пока держится. Мы сели у стойки, я взял колу, папа – ирландский виски «Джеймисон» и закурил сигару. В баре сидят старики, расспрашивают папу про Свенску, про его мать и отца и про отцова дядю Эндрю, владельца заправки на углу возле школы на Бич-Ченнел. Папа говорит мне, что в 1950-е это было очень приличное место и мама его любила, потому что в «Ирландском круге» никогда не случалось драк.

– Тут было что надо заведение, с кружевными занавесками, никакой трущобной ирландщины, – смеется он.

Я оглядел этих дядек, которые пили среди бела дня, и ни один не смотрится чересчур чинным. Я спрашиваю папу, был ли он «трущобной ирландщиной», поскольку знаю, что он ею был – и гордится этим.

– Еще какой, задница моя на кон, но я выбрался оттуда. А ты поднимешь нас на следующий уровень, – говорит он мне. – Поэтому я и кишки из тебя вынимаю с чтением и писаниной. В отличие от всех нас, ты-то в колледж пойдешь. – Опять он за свое – про колледж. – Мне плевать, что нам для этого предстоит сделать. Не сдавать тебе экзамен на госслужбу. Ты поступишь в хороший колледж, а мы с твоей матерью уж сообразим, как его оплатить.

Чтоб вы знали, экзамен на госслужбу сдают те, кто хочет стать полицейским, пожарным или мусорщиком. В нашем районе полно госслужащих и всяких таких, кто не учился в колледже. Много таких и в «Ирландском круге».

Через какое-то время мне стало скучно, и я спросил папу, не хочет ли он сыграть в шаффлборд. В баре есть длинный старый столище из дерева, посыпанный опилками.

– Не сегодня, парень. Я б, может, и да, если бы твоя мама была здесь. То была ее игра.

Я понял: вот оно, самое время спросить, почему мама не поехала с нами, но снова струсил.

Возвращаемся молча. Солнце уже село, небо оранжевое. Мое любимое время летнего дня. Дует легкий ветерок, много где перед домиками хлопают американские флаги, пахнет бургерами и хот-догами, которые люди жарят на грилях. Папа берет меня за руку. Обычно он так больше не делает, и я ни за что не позволил бы ему держать меня за руку посреди улицы Мальборо, но здесь, в Рокауэе, я почти никого не знаю, поэтому не против. Если честно, я не просто не против – мне нравится, но отчего-то хочется плакать, и я сам не знаю почему. Как я уже говорил, этим летом меня вообще многое сбивает с толку.

К счастью, я спасен от слез, потому что вы только гляньте – мистер Форд тарахтит по улице на своем велосипеде с моторчиком. Папа отпускает мою руку, чтобы помахать старику, и мне не приходится объяснять, почему я реву без всякой причины. Мистер Форд машет нам в ответ, но не останавливается, а подъезжает к другому домику, где у забора его ждет какая-то бабка, не такая древняя, как он, и они целуются. Мама была права: у него есть подружка. Теперь понятно, зачем он приделал мотор к велосипеду – иначе, если б сам крутил педали, до Рокауэя не доехал бы ни за что. На его месте я бы просто катался на старом «Корвете» и вообще забыл про велик.

И вот мы дома, Свенска на кухне, спрашивает, будем ли мы фрикадельки на ужин. Конечно, будем, потому что Свенска готовит лучшие шведские фрикадельки на свете, и это еще одна часть нашей рокауэйской традиции. Шведские фрикадельки в субботу вечером. Она достает старую мясорубку, прикручивает ее к столешнице и спрашивает, хватит ли у меня сил прокрутить мясо. Я напрягаю бицепс, показываю ей, она улыбается. Настроение у нее теперь получше.

– Молодец, – говорит она. – Я режу. Ты крутишь.

Пока она нарезает мясо кусками, я засовываю их в мясорубку и кручу деревянную ручку. Типа как с моллюсками – поначалу довольно мерзко, но с возрастом привыкаешь.

Мы поели фрикаделек, и вскоре после ужина Свенска улеглась спать. Папа сел на веранде, я вымыл посуду. Когда с посудой покончено, он снова ушел в «Ирландский круг», а я устроился спать. В домике я сплю на кушетке в углу, под окном с москитной сеткой. В Рокауэее стоял субботний вечер, поэтому уйма народу не спала и шумела. Работали телевизоры и радио, гудели на Бич-Чэннел-драйв машины, лаяли собаки, коты дрались, а домики стоят так близко друг к другу, что слышно все, что говорят и делают бабулины соседи. На улице все еще было адски жарко, в домиках стояла липкая духота, а единственный вентилятор Свенска держит у себя в комнате, поэтому мне предстояло потеть всю ночь. Может, мама и не врала, когда отговорилась от поездки жарой. В общем, из-за всего этого мне было трудно заснуть, и я снова взялся за «Старика и море» и вырубился после одной страницы.

В воскресенье утром Свенска приготовила шведские блинчики, это еще одна традиция. Типа крепов, если вы никогда таких блинчиков не ели, только лучше. Блинчики