Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

К моему удивлению, получились не похороны Элинор Ригби[102], и в церковь набилось полно друзей и родни мистера Форда, и маме от этого было счастье. Она опасалась того же, что и я: что занятые дети мистера Форда не явятся его похоронить. Но они явились. Одна из дочерей мистера Форда произнесла речь с алтаря и рассказала о том, кем он был в молодости и как воевал в Первой мировой и никогда не рассказывал об этом никому и что они вот только обнаружили его медали, потому как он прятал их в шкафу, и нашлись они только потому, что дети искали ботинки, в которых хоронить, и до чего славным отцом он был и как вдохновлял всех своих детей идти в мир, странствовать и искать приключений, и все они так и сделали, но под конец ей стало грустно, потому что ни она, ни братья ее и сестры не нашли времени вернуться домой и повидаться с отцом, и вот теперь его не стало, но по-своему именно этого он для них и желал.

Я оглядел церковь – высматривал подругу мистера Форда из Рокауэя, но она мне на глаза не попадалась. Всю мессу я гадал, знает ли она вообще, что он помер? А ну как никто о его подруге и не знал? Кто б ей тогда сказал, что мистер Форд помер? Хочется спросить маму, нельзя ли съездить в Рокауэй после церкви и проведать ту женщину, но это же странно как-то, если на порог к вам заявляется пацан с матерью, и они сообщают, что у вас ухажер скончался.

Мама же на обратном пути после похорон захотела в свою любимую пекарню, чтобы побаловать меня за поход с ней на похороны. Я понимаю, не стоит жаловаться на то, что твоя мама берет тебя в пекарню, чтоб накупить там печенья и пирожных, но эта пекарня в Вудсайде, а это значит, что придется проделать весь путь в нашу старую округу в Куинзе, а это урежет мне идеальный летний день с друзьями на целых два часа.

Мама обожает Вудсайд и твердит, что мечтала б никогда оттуда не переезжать, пусть переезд на Лонг-Айленд и был ее затеей.

– Не понимаю, чего ты так скучаешь. У нас же была крошечная квартирка, и никакого заднего двора, – говорю я ей.

– Верно, зато в Вудсайде у меня были подруги. – Можно подумать, сейчас у нее подруг нет. А они есть. Уйма подруг, все мамы из школы и дамы из церкви и даже кое-кто из бабок у нас в квартале.

Мы доехали до нашего многоквартирного дома и парка, но никуда не идем. Мама сидит в машине и смотрит на длинную дорожку, ведущую к входным дверям, и я вижу, как кружат у нее в голове давние воспоминания.

– О, «Бульварные сады», – произносит она со вздохом. «Бульварные сады» – название нашего старого дома, и я родился в больнице того района, однако понятия не имею, в честь какого именно бульвара были названы дом и больница. Спрашивал как-то раз у мамы, но она в ответ принялась напевать эту старую песенку. «Иду я улицей печали, бульваром сокрушенных грез»[103]. Тут она рассмеялась.

Пока я был маленький, мы сюда заезжали частенько, потому что у мамы по-прежнему жили здесь подруги, но, как и мы, все они разъехались, и поэтому я не понимаю, чего она грустит по своим подругам в Вудсайде, если ни одна из них здесь больше не живет. И мы не в Калифорнию переехали. Мы переехали на один городок за границей Куинза.

– Ты переехала на трехсекундное расстояние в графство Нассо только ради того, чтоб говорить, что живешь на Лонг-Айленде, вот как есть, – говаривал Дед Максуини.

Мы добрались до пекарни, но ее там тоже не оказалось. В витрине табличка «Сдается». Мама ничего не говорит, просто кивает сама себе, и мы проезжаем мимо, однако я знаю, о чем она думает: все ее прошлое исчезает. Знаю, и о чем подумал я сам: два часа идеального летнего дня потрачены впустую, и никаких тебе пирожных и печенья, чтобы это оправдать.

К счастью, по пути домой мы замечаем пончиковую «Данкин»[104] на бульваре Рокауэй, останавливаемся взять десяток пончиков и немного манчкинов. Про себя улыбаюсь, потому что лучше пончик с джемом из «Данкина», чем какой-нибудь ругелах из той пекарни, но маме этого не говорю.

Едем мимо аэропорта имени Кеннеди, останавливаемся у фруктовщика и берем два арбуза. Фруктовщик тут каждое лето, на одном и том же месте, торгует арбузами с борта своего грузовика. Он забавный парняга со здоровенными мышцами, заигрывает с мамой, говорит ей, до чего она хорошенькая, и, когда он это говорит ей сейчас, она впервые за весь день улыбается. Когда мы с арбузами забираемся обратно в машину, мама говорит, что ей надо заехать на работу забрать что-то из конторы.

Она работает в «Джей-эф-кей» на «Эф-эй-эй» в новом кирпичном здании впритык справа от главной дороги, которой въезжаешь на территорию аэропорта. Как я уже говорил, я не знаю, чем она там занимается, но мне известно, что она работает с юристами, и всякий раз, когда кто-нибудь шутит насчет того, что юристов никто на дух не выносит, она говорит, что среди них попадаются очень милые.

Мама уходит внутрь, я жду на парковке. Когда так близко от аэропорта, понимаешь, до чего несусветно шумные они, самолеты над головой, или до чего низко над землей они бывают. С того места, где мама поставила машину, кажется, будто самолеты того и гляди зацепят крышу маминой конторы, хотя здание всего лишь пятиэтажное.

Я забираюсь на крышу говномобиля и ложусь на спину, чтобы поудобней было смотреть на самолеты. Несколько «Ти-дабью-эй» и один реактивный «Пан-Ам»[105] пролетают прямо надо мной, да так близко, что можно унюхать реактивное топливо, и я размышляю, каково это было папе и его друзьям прятаться в кустах в Ла-Гуардии или Хенри Скобянщику в пору, когда «Зеленые акры» были аэродромом и можно было помахать рукой Чарлзу Линдбергу и Амелии Эрхарт. Я тоже пробую помахать пилотам, но самолеты эти слишком здоровенные и пролетают надо мной слишком быстро, не усмотреть никого в кабине. И вдруг я слышу самолет – он гораздо громче остальных, и я мгновенно понимаю, что это, потому что, когда б ни летел он над нашим домом, у нас дрожат окна в гостиной,