Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Кажется, она смотрела его, когда мы были в Монтоке и она «в кои-то веки осталась дома одна». По ее словам, то был величайший матч всех времен, если не считать того, что Макинрой проиграл, и теперь она надеется, что Джонни Мак снова выйдет в финал и отыграется на шведе. Я понимаю, что ей хочется, чтобы ирландец победил шведа, потому что она иногда поддевает моего отца за то, что он немного швед. Но когда на носу последние дни лета, точно не собираешься сидеть дома и смотреть с мамой теннис. Ну, разве что если бы лил дождь, а в такой хороший день – ни за какие шиши.

Когда я вернулся домой к ужину, мама была в отличном настроении, потому что Джонни Мак выиграл. Она сказала, что дома есть совсем нечего, и спросила, не хочу ли я в «Приветливый». «Приветливый» – очень даже хороший ресторан, не только потому, что это вдобавок кафе-мороженое. Там подают мои любимые гамбургеры и разрезают их пополам, как сэндвич. Когда мама готовит гамбургеры дома, я всегда прошу разрезать их так же, но такими вкусными, как там, они все равно не получаются. Папе «Приветливый» не нравится, и он сказал, что останется дома и сделает себе сэндвич сам.

– Но я же только что сказала, что в холодильнике пусто, – сказала мама.

– Я разберусь, – ответил он. И повисла тишина.

* * *

Мы с мамой сели в кабинке, а не за стойкой. Здесь работают Линда Лири и Поли Фонтана, эти влюбленные школьники, которые каждый вечер целуются под нашим фонарем на углу улицы. Линда обслуживает столики, а Поли накладывает мороженое. Время для поцелуев они ухитряются находить даже на работе.

– Эти двое не могут друг без друга, а? – говорит мама. Я пожимаю плечами.

– Ах, быть юным и влюбленными, – добавляет она.

Я снова пожимаю плечами, а потом понимаю, что это повод спросить:

– А вы с папой были такими, когда были юными?

Она не отвечала несколько секунд, а потом говорит:

– Да. Мы были такими.

– А чего же сейчас не такие?

– Не знаю, – говорит она. – Все меняется.

Опять это – все меняется. Теперь я крепко жалею, что мы не сели за стойку: тогда я бы мог просто смотреть прямо перед собой – как Линда Лири забирает тарелки из раздаточного окна после того, как повар позвонит в колокольчик. А когда сидишь напротив мамы в кабинке, смотреть можно только ей в лицо, и, если она говорит, что все меняется, значит, ей будет грустно, а это обидно, потому что вот только-только до чего же хорошее у нее было настроение из-за победы Джонни Мака, а я своими вопросами все испортил.

К счастью для меня, Линда Лири приносит наши гамбургеры, а с ними и широченную свою улыбку, и говорит маме, что ей нравится ее прическа, и это сразу улучшает маме настроение.

– Мне нравится эта девочка, – говорит мама. – Вдобавок еще и красивая. Как считаешь, красивая? – Да, считаю, но не отвечаю. Просто пожимаю плечами.

Потом мама спрашивает, целовался ли я когда-нибудь с девочкой. Нет, говорю. Затем ей надо знать, хочется ли мне целоваться с девочкой. Снова пожимаю плечами, потому что, конечно же, хочу, но обсуждать это с мамой не собираюсь. Я хочу говорить с ней про папу, про то, почему все меняется и почему они больше не целуются, но задавать еще вопросы опасаюсь.

– Что с тобой сегодня? Всё плечами да плечами. На тебя не похоже. Все нормально?

– Ага, все нормально, – говорю я. Но это не так.

Мы подходим к стойке с мороженым, и тут Поли Фонтана кладет мне дополнительный шарик.

– От пацана с улицы Мальборо другому пацану, – говорит он с улыбкой.

И я понимаю, почему они с Линдой пара. Два славных подростка, которые много улыбаются. Может, из-за того, что столько часов целуются под фонарем на углу, а может, потому что им досталось работать в кафе-мороженом и есть бесплатные рожки и сандеи. Скорее всего, и то и другое.

Пока мы ужинали, начался дождь, а пока бежали к машине на парковке, он лил все сильнее. По дороге домой мама за рулем нервная. Она не очень хороший водитель, потому что научилась водить только после того, как мы переехали на Лонг-Айленд, а вождению трудно научиться хорошо, если начинаешь слишком поздно, как броску в прыжке, – так отец говорит, во всяком случае. Дворники у нашего говномобиля работают плохо, за лобовым стеклом почти ничего не видно, а тут еще гром и молнии и ветер разогнался, ветки деревьев хлещут во все стороны и, конечно же, какой-то подросток на пришпоренной «Шеви-Нова» проносится мимо нам навстречу и окатывает водительское окно целым корытом воды, и мама так пугается, что вскрикивает в голос, я тоже пугаюсь и роняю на пол свой бесплатный второй шарик мороженого. Тут она сбрасывает скорость до пяти миль в час, потому что стекла запотевают, и кричит мне, чтобы я нашел чем их вытереть, я запинываю шарик под сиденье, снимаю кроссовки и стягиваю носки. Один отдаю ей, другой оставляю себе, и мы оба пытаемся протереть стекла, но те потеют снова почти сразу. Мама начинает бить ладонями по рулю и вопить:

– Блядь! Блядь! Блядь! – Я вряд ли вообще хоть раз слышал от нее слово на «б», какое там три раза подряд, и, честно говоря, это напугало меня больше, чем ее крик.

Когда мы наконец сворачиваем на улицу Мальборо, происходит трагедия. Ничего более чокнутого в жизни не увидишь, хотя видно нам через запотевшее стекло было мало что. Молния ударила прямо в один из наших кленов. И не какой-то клен, а в тот самый, который мой, Иисусо-поэтический. Мама ударила по тормозам, но из-за дождя колеса заклинило, и нас понесло юзом через улицу, мы влетели на тротуар и врезались в сетчатый забор, огораживающий двор Флиннов. Мама ударилась головой о руль и рассекла лоб, кровь потекла по лицу, но мама небось была в шоке, потому что вроде бы не замечала этого. Она вышла из машины и просто стояла посреди улицы, посреди проливного дождя и глядела, как наш Иисусов клен треснул пополам и медленно рухнул на асфальт. Когда я вылез из машины, мама продолжала стоять, по лицу у нее лились кровь и дождь. Она потянулась ко мне и взяла меня за руку.

– Ты как, путем? – спросил я.

– Нет, – сказала она. – Совсем не путем, нисколечко.

Родители вернулись из больницы поздно вечером. Я уже лег и тут увидел, как