Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

сразу думаю о том, как хотел бы еще разок посидеть на пожарной лестнице, посмотреть, как Дед курит трубку, и послушать шум стадиона «Янки». Следом включают песню про парня, который больше не влюблен, и про какую-то старую фотографию, что раньше висела на стене, а теперь ее нет, и про то, что большие мальчики не плачут[116], и мне сразу становится стыдно, что я-то плачу. Потом ставят «Кошку в колыбели»[117], и тут даже незачем вспоминать что-то там из своей жизни, чтобы разрыдаться, потому что это самая грустная песня на свете в любом случае. Ну то есть не считая самой-пресамой грустной из всех – которая Терри Джекса[118], про «под солнцем времена», и каждая следующая часть песни печальней предыдущей, а там, где умирает его папа, меня просто добивает, особенно строчка про избыток вина и избыток песен, и тут я думаю о том, что больше никогда не увижу, как Дед с друзьями у себя в кухне уже никогда не споет и не станцует. И тут я понимаю, что занимаюсь тем же, чем занимается все время и мама, – думаю о прошлом и о том, что тогда было лучше, чем сейчас, и меня пугает, что я стану таким же, как она, – все время грустным из-за того, что все меняется. Это уже перебор, и приходится смотреть в окно, чтобы мама не увидела, до чего меня развезло.

– Ты путем? – спрашивает.

Я киваю, но на нее не смотрю.

Подъезжаем к дому, там вокруг сколько-то сгоревших и заброшенных зданий, все заколочены досками, но кто-то нарисовал на досках занавески и цветочные горшочки там, где были окна, и мне от этого тоже становится грустно, сам не знаю почему.

В квартире я помогаю маме собирать кое-какие вещи, которые Гиллиган хочет ей отдать. Дед хранил то-се на память из Ирландии, в том числе фотографию со своей первой свадьбы, когда он женился на маминой маме. Мама показывает мне эту фотографию и шепчет, что вот она вновь Деда обнимает.

– В моих объятиях ему самое место, – шепчет она, чтобы Гиллиган не услышала.

Гиллиган собирает нам на стол перекусить – бутерброды с тунцом на белых тостах. Я говорю, что не голоден, потому что какой нормальный ребенок станет есть бутерброды с тунцом. Пока они едят, я захожу в старую Дедову спальню и вижу его трубку на тумбочке у кровати. Беру ее, нюхаю, и меня мгновенно переносит в прошлый год, в эту комнату, когда мы с Томми лазали через окно, чтобы посидеть с Дедом на пожарной лестнице. Знаю, воровать – грех, но все равно забираю Дедову трубку и кладу в карман. Думаю, если на небе есть Иисус, то Дед сейчас сидит рядом с ним и скажет, что всё ладно. Он бы хотел, чтобы она была у меня.

Возвращаюсь на кухню к Гиллиган и маме, они рассматривают старые черно-белые фотографии мамы и ее братьев, когда те были детьми и жили в этой квартире. Хотя они были очень бедные и иногда Деда не было рядом, чтобы о них печься, на фотографиях они на удивление хорошо одеты. Дяди Марк и Майк в пиджачках и галстучках, а мама, как всегда, в платье.

– Не обольщайся. Это только на Пасху, на Пасху все старались выглядеть прилично, – говорит она. – Даже если денег не было.

– Ты узнаёшь костюм, в котором здесь твой отец? – спрашивает Гиллиган маму.

– Вот как есть, – говорит мама, и они обе смеются. Тот самый костюм, в котором его похоронили.

Пасхальные фотографии всегда делали в одном и том же месте – у фонтана с голыми дамами посреди парка имени Джойса Килмера[119].

– Он всегда следил, чтобы мы были причесаны и в чистом, и тащил нас фотографироваться с тюльпанами перед Сиренами, – говорит мама.

– О, кстати. Надо поделиться с тобой стихотворением Килмера. Как тебе такая мысль? – спрашивает Гиллиган у меня.

Хочется сказать ей, что двенадцатилетние мальчишки не любят стихи, даже те двенадцатилетние мальчишки, кто выигрывали на поэтических конкурсах, но не говорю, потому что у нее помер муж и она только что сказала маме, что уезжает из Бронкса обратно в Ирландию, потому что без моего деда ей здесь делать нечего, а поэтому я, наверное, больше никогда ее не увижу, и, если она хочет поделиться со мной стихотворением, я обязан согласиться. Она идет в прихожую, снимает со стены обрамленное стихотворение и приносит мне.

– Ну-ка прочитай нам, а? Оно было одним из любимых у твоего деда, пусть Джойс Килмер и не ирландец.

– Прочитать? – говорю я. – Вслух?

Мама кивает и улыбается.

– Это как твое стихотворение. Про деревья.

Вот прекрасно-то.

Мне приходится читать это вслух, но, к счастью, оно очень короткое, и все слова я выговорить могу. Почти ничего не запомнил, кроме последних двух строк.

«Глупцам, как я, – стихи сочинять, но дерево лишь Богу под силу создать».

Гиллиган говорит, что я могу оставить это стихотворение себе и повесить в комнате, я решаю, что так и сделаю, – не потому что люблю поэзию, а потому что скучаю по Деду и у меня от него больше ничего нету, если не считать трубки, но об этом Гиллиган не знает. И тут она выдает маме какую старую черно-белую фотографию. Она без рамки, сложенная и помятая.

– Твой отец хотел бы, чтобы она была у тебя, – говорит Гиллиган.

На ней Дед и мамина мама в Ирландии. Дед такой молодой и счастливый, он кажется большим и сильным. Мамина мама смеется и выглядит красивой, и на этой фотографии видны все ее веснушки. Это напоминает мне свадебные фотографии моих родителей, когда они были молодыми, счастливыми и смешливыми. Может, все счастливы, когда молодые, а потом просто становишься грустными и начинаешь ссориться.

– Я никогда раньше эту фотографию не видела, – говорит мама.

– Я тоже, – говорит Гиллиган. – Нашлась в Библии, которую он держал в тумбочке.

– Знаешь же, на кого он здесь похож как две капли воды, с этой широкой улыбкой, а? – спрашивает мама.

Я знаю, кого она имеет в виду. Дед выглядит точно как братец Томми – когда Томми еще улыбался. Мне становится понятно, почему Томми был у мамы любимчиком, пока мы были маленькими. Потому что Томми напоминал ей Деда, а Деда она любила больше всего на свете. А теперь у нее не стало ни того, ни другого.

– Я обязательно покажу ему, когда мы приедем домой, – говорит она. Но когда мы приезжаем домой, Томми все еще где-то с той девчонкой,