Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

до «Горячих валунов» и «Ржавчины живьем» у меня не было музыки, которая была бы мне по-настоящему дорога. У меня есть транзисторный радиоприемничек, такой, с ремешком на запястье, я его вешаю на спинку кровати, но раньше слушал на нем только матчи «Янки» и «Ник», ну и по вечерам иногда – Джина Шепарда, когда мама выгоняла меня из своей постели. Но тем вечером в подвале прошлым летом все изменилось.

Я решаю сперва послушать «Горячие камни», потому что, в отличие от Нила Янга, о «Роллинг Стоунз» я хотя бы слышал, пусть названия песен почти ни о чем мне не говорили, кроме «Удовлетворенья» и «Скачет Джек-Вспых». Я поэтому начал с первой стороны второго диска, потому что «Скачет Джек-Вспых» там первая песня, а следующая называлась «Уличный боец», и я подумал, что это должно быть круто.

С той секунды, как опустил иглу, я стал фанатом «Стоунз». Всю ночь я просидел, снова и снова слушая первую сторону. «Скачет Джек-Вспых», «Уличный боец», «Сочувствие дьяволу», «Женщины притонов» и «Дай мне кров»[52]. Год спустя, повзрослев да поумнев, я понимаю, до чего мне повезло, что знакомство с рок-н-роллом у меня началось именно с этих пяти песен.

Короче, я снова был в цоколе, один, лежал на том из двух старых диванов, на котором Томми раньше по вечерам целовался со своей девушкой, пока они не расстались, потому что ему не разрешают приводить девушек к себе в комнату, у нас тут не дом терпимости, чтобы вы с какой-нибудь потаскушкой творили, что вам вздумается. Я снова и снова ставлю первую сторону «Горячих камней», и мне хочется плакать. Там есть такие грустные песни, как «Играй с огнем» и «А слезы льются»[53], и, когда Мик поет «Улыбки рядом вижу я, но они не для меня», едва не раскисаю. Наверное, есть во мне что-то от маминой грусти, потому что с чего еще мне раз за разом слушать эти унылые песни, понимая, что я от них разревусь. И как раз когда я об этом думаю, мама выходит из постирочной и спрашивает, как называется песня, которая только что играла, и я говорю, что она называется «А слезы льются».

Она просит поставить еще раз, и я встаю и возвращаю иглу назад. Мама усаживается рядом со мной на диван. Пока мы слушаем песню, она молчит, и я тоже ничего не говорю. Просто сидим и слушаем, и мама начинает плакать, а я все равно молчу, потому как ну что тут скажешь, когда твоя мама плачет под песню «Роллинг Стоунз». Вот это, я вам скажу, грустный вечер на улице Мальборо.

«А слезы льются» доигрывает, мама вытирает слезы, говорит, что песня красивая, встает и возвращается в постирочную. Мне ясно, что что-то не так, поскольку маме вроде как не положено просто так садиться рядом с тобой, слушать «Стоунз» и реветь. Как этим летом с папой в Бэй-парке, когда я обнял его за плечи, пока он сидел на скамейке и смотрел, как рыбацкие лодки возвращаются в свои гавани, и я понял, что он плачет. Я знаю, что в жизни понимаю не так уж много, но точно знаю, что родителям при детях реветь не полагается, если только это не похороны, потому что слезы слишком сбивают с толку и от них попросту делается страшно.

Через две песни включается «Мамин маленький помощник»[54], и мама снова выходит, но уже с корзиной белья, и говорит:

– Мамин маленький помощник? Вот что мне бы сейчас не помешало. – А затем смеется и поднимается по лестнице из подвала. Я не очень понимаю, что она имеет в виду и почему смеется, но, похоже, теперь все наладилось.

После того как она уходит наверх, я снова ставлю «Мамин маленький помощник», но теперь внимательно прислушиваюсь к словам. Там есть строчка про то, как мать подпаливает замороженный стейк, и мне кажется, что она говорила об этом, потому что готовит она не очень хорошо, но потом там строчка про передозировку, и тут до меня доходит, что это песня про наркотики. И я совсем запутываюсь. Мама что, хотела сказать, что ей нужны наркотики, чтобы справляться с дневными заботами?

В тот вечер после ужина она сидела на диване и читала, как бывает каждый вечер, и, когда я уже собирался выйти посмотреть, кто сегодня тусуется на улице, она останавливает меня, показывает свою книгу и говорит:

– Вот что для меня «мамин маленький помощник».

13

Я засиделся допоздна, знай себе печатаю, а мама говорит, что ей и так трудно заснуть, а тут еще мое клац-клац в час ночи.

– Чего бы тебе уже не лечь спать, и что ты вообще там пишешь? «Войну и мир»?

Я пожимаю плечами, вытаскиваю лист из машинки и убираю его в ящик стола, потому что мне совсем не хочется, чтобы она это читала, особенно те места, где я пишу о том, какая она грустная и как плачет.

– Что такое? Не хочешь, чтобы я это читала?

– Лучше бы нет, – говорю я.

– Это почему же? Там есть что-то, чего ты не хочешь, чтобы я знала? – Пожимаю плечами. Тогда она смотрит на стопку отпечатанных страниц на столе и кладет на нее руку, будто собирается взять первую сверху и все-таки прочитать, хотя я сказал, что не хочу.

– Твой отец это читал?

– Нет, – говорю я ей.

– Ладно, понимаю, – говорит она. Я вижу, что задел ее, и мне хочется дать ей почитать хотя бы что-нибудь, но я знаю, если ей попадется неподходящий кусок, она расстроится, а добавлять ей грусти я не хочу.

Как-то раз она, когда вернулась с работы, снова зашла ко мне в комнату, только на этот раз со стопкой книг, которые, по ее мнению, мне нужно прочитать.

– Раз ты собирался стать писателем, тебе стоит это почитать. Тут кое-что из моего любимого, и все авторы, так вышло, – ирландские американцы.

Я киваю и надеюсь, что на самом деле она не ждет, что я все это прочитаю, потому что книги с виду ужасно трудные и скучные.

Она оставила стопку у меня на столе и пошла на кухню готовить ужин. Я глянул на книги – не слышал ни об одной из них, кроме «Старика и моря», потому что, было дело, видел мельком фильм по телевизору, когда больше нечего было смотреть[55]. Остальные – «Грандиозный Гэтсби» какого-то Фицджералда[56], а это, вообще-то, девичья фамилия бабушки со стороны отца