Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Томми в спорте всегда был самородком, и мне иногда завидно, потому что по его виду кажется, будто это проще некуда. А еще он производит такое впечатление, будто это очень весело, потому что на лице у Томми, когда он играет, вечно широченная улыбка. Наверное, когда у тебя что-то отлично получается, ты, занимаясь этим, улыбаешься.

– У него будь здоров глаз, у пацана этого, – говорит папа, глядя, как Томми отбивает раз за разом. Отец в тот день тоже улыбался.

Но на прошлой неделе были только мы с папой, и он не улыбался. Келли не стало минувшим летом, и отец не хочет заводить другую собаку, потому что, говорит, не хочет еще раз пережить это. Под «этим» он подразумевает то, как Келли заболела, и нам пришлось ее усыпить. У нее был какой-то типа рак. Поскольку мама оказалась очень расстроена, а Томми носило невесть где, в ветеринарку усыплять Келли поехали мы с папой.

Отец не хотел, чтоб я с ним ехал, но я заревел и сказал:

– Это моя собака, и мне надо быть последним, кого она увидит перед смертью, чтоб ей было безопасно. – Ну и папа согласился взять меня с собой.

По дороге туда все мы втроем помалкивали. Келли вела себя тихо и будто бы вроде как понимала, что́ сейчас произойдет. Я молчал, потому что знал, что́ сейчас произойдет. Папа же молчал, потому что, наверное, понимал, что, если заговорит, может разреветься.

Сами знаете, как иногда пытаешься удержаться от слез и вроде бы хорошо получается и кажется, что преодолел их, но потом приходится что-то сказать, и стоит только открыть рот, как подбородок начинает дрожать, и разверзаются хляби, и слезы катятся, и расхныкиваешься напрочь? Думаю, это-то с папой в той поездке и происходило. И если б он расплакался, то было б целое дело, потому что я его в слезах не видел сроду. Он, напомню, парняга, который шутит шутки про то, как его собственного отца застрелили насмерть, и возит своих детей в бар, где это случилось, чтоб там с ними выпить в честь великого дня, каким он стал для всей семьи.

Добираемся в ветеринарку, врач объясняет нам, как будут усыплять Келли. Сперва ей сделают укол, от которого она станет вроде как пьяная, а затем следующим уколом усыпят – навсегда. Пока ветеринар все это объясняет, я смотрю на отца, и опять у него такой вид, будто он того и гляди заплачет. С ним происходит то самое, когда подбородок дрожит, и понятно, чего ждать дальше. Ветеринар спрашивает, хотим ли мы держать Келли, пока он делает ей уколы, или лучше подождем снаружи. Я хочу остаться, потому что мне надо, чтобы Келли меня видела и перед тем, как отправиться на небеса, чувствовала себя в безопасности.

Папа спрашивает:

– Ты уверен, что хочешь на это смотреть, парнишка? Будет довольно грустно. – Это первые слова, которые он произносит с тех пор, как мы сели в машину. Но, произнося их, на меня не смотрит, потому что не может, потому что слезы – вот они, готовы брызнуть.

Говорю ему:

– Я уверен.

Келли вкалывают первый укол, и она бродит по кабинету с минуту, и кажется, что все нормально, она похожа на себя обычную, но затем ее начинает качать, как пьяную в стельку, и она падает. Я бросаюсь к ней и беру ее на руки и обнимаю и смотрю на папу, и вот оно, папа плачет.

– Давай, пусть врач делает свое дело. Ни к чему тебе это видеть.

Но я никуда не ухожу. Теперь реву и я, потому что Келли у меня на руках и я знаю, что она растеряна, однако в основном я реву потому, что никогда не видел, как плачет мой отец, и от этого еще горше.

Ветеринар говорит:

– Мальчик пусть остается, если хочет. Ей у него на руках, кажется, радостнее.

Отец едва в силах и слово вымолвить, подбородок у него трясется, и он просто качает головой и говорит:

– Я подожду тебя снаружи.

Папа выходит, а я сажусь, не выпуская Келли из объятий, и врач говорит:

– Похоже, пора. Ты готов попрощаться?

Я киваю и целую Келли в то место у нее на голове между ушей, где ей нравилось, чтоб ее чесали, и шепчу ей, что люблю ее. Ветеринар берется за шприц и втыкает его ей в переднюю лапу, и, когда вещество-которое-усыпляет входит в Келли, она поворачивает голову и смотрит на меня, прямо в глаза, и вид у нее растерянный, словно она думает: «Что тут происходит?» А затем голова у нее повисает, и на этом всё. Ее больше нет. Ничего грустнее не увидишь. Даже теперь, когда я это пишу год спустя, все равно реву. Ветеринар позволяет мне сидеть с нею в обнимку на полу сколько захочу и говорит, что я очень сильный юноша.

– Ты ей это облегчил, – говорит он перед тем, как уйти. Чуть погодя заглянула медсестра и спросила, в порядке ли «мы». Я решил, что это мило с ее стороны – вот это «мы». Кивнул, и она забрала у меня Келли, а через несколько недель мы забрали ее прах. Мы с отцом захоронили половину ее праха под кленом у нас на заднем дворе, потому что там было ее любимое место, где она писала по утрам.

– Теперь нам ни за что нельзя продавать этот дом, – сказал я папе после того, как мы произнесли молитву. Второй половиной мы посыпали всех дохлых меченосцев, каких смогли отыскать в Бэй-парке.

Страннее всего в смерти Келли и в папиных слезах было то, что папа эту собаку вообще-то не особенно любил. Как-то раз мы на рождественских каникулах ездили в полицейский лагерь на север штата и тогда сдали Келли в собачью гостиницу. Когда вернулись, мы с мамой поехали в новый «Фудтаун»[37] купить еды на ужин, а папа – за Келли. Он сказал, что, когда привез ее домой, она с виду была нормальная, но с собакой явно было что-то не так. Обычно, когда подъезжала мамина машина, у Келли сразу уши торчком и она мчала к боковой двери встречать маму. А когда она открывала дверь, Келли прыгала ей на руки, лизала ей лицо и лезла целоваться, что папа считал отвратительным.

– Эта собака целый день