Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

братья, Майк и Марк, любят рассказывать историю про получку Деда и его фокус с исчезновением. Когда мама была маленькая, Дед получал, что ему причиталось, и брал ее с собой в метро, из Бронкса в Эмигрантский сберегательный банк[31] на Сорок второй улице, где обналичивал чек. Потом они отправлялись на Третью авеню и заходили в каждый ирландский бар подряд, Дед там выпивал стакан пива, болтал с друзьями, пел песню, а маму усаживал прямо на стойку, чтоб дожидалась. Они перебирались из бара в бар, обходя все его любимые «пивняки», пока не оказывались на Восемьдесят шестой улице.

Там он отдавал ей половину оставшихся денег и говорил:

– Отнеси домой, присмотри за своими братьями, а я вернусь через пару дней, вот как есть.

Мама взбиралась по лестнице на станцию Восемьдесят шестой улицы, садилась на «эльку»[32] Третьей авеню и ехала одна обратно в Бронкс. В вагоне устраивалась у окна и заглядывала в чужие квартиры вдоль улицы. Смотрела, как семьи за ужином смеются и перешучиваются, как молодые родители укладывают детей спать, читают сказки на ночь, как отцы подбрасывают и ловят своих сыночков, а матери танцуют с дочурками. Говорила, что мечтала о такой вот жизни, как у них за окнами, но больше всего мечтала, чтобы Дед в тот вечер вернулся домой. Но знала, что он не вернется.

Иногда он пропадал на несколько недель, и маме с братьями приходилось справляться самостоятельно, как-то добывать еду, одеваться и ходить в школу Святой Анжелы без помощи взрослых, потому что, если бы кто-нибудь узнал, что отца нет дома, их бы отправили в приют где-то на севере штата. Дело вот в чем: после смерти матери мама с братьями жили в приюте Святого Иосифа, хотя отец был жив, потому что умерла она сразу после рождения их младшего брата Кевина, и, наверное, Деду Максуини оказалось не под силу одному растить троих маленьких детей и новорожденного, тем более что Дед всего за несколько лет до этого приехал из Ирландии и у него тут не было ни родни, ни помощи. Поэтому Кевина он отдал на усыновление, а маму, Майка и Марка устроил в приют.

Мама говорит:

– Он так поступил не потому, что не любил нас, а потому, что ему нужно было вернуться в Ирландию и найти новую жену, которая помогла бы ему растить детей.

Его не было несколько лет, но жену он так и не нашел, вернулся в Бронкс и детей из приюта забрал. Пару лет пытался растить их один, но оказалось слишком тяжело.

– Любому мужику тяжело, а уж тем более падди-с-корабля[33], да без образования, да с любовью к выпивке, – говорит папа.

Маму, Майка и Марка снова отправили в приют, а Дед опять поехал в Ирландию искать жену. Тогда в Ирландию не летали, добраться можно было только кораблем, а потому, когда Дед уплыл, дети понятия не имели, сколько его не увидят.

– К счастью для нас, в этот заплыв на «старую сторонушку» жену он себе все-таки нашел. Мою мачеху Гиллиган, у которой за несколько лет до того умер муж, с отцом они знакомы были еще малявками, хорошо подходили друг дружке. Не слишком романтично, но у кого на белом свете вообще есть время на романтику, – рассказывала мама.

Когда Дед и его новая жена Мэри Гиллиган вернулись в Америку, они забрали троих детей из приюта и переехали обратно в Бронкс, в квартиру недалеко от Гранд-Конкорса, где Гиллиган живет до сих пор. Ей в лицо я так не говорю, я зову ее Бабулей, а вот папа называет ее Гиллиган – по девичьей фамилии. Ему это кажется смешным из-за сериала «Остров Гиллигана», и ей, должно быть, тоже, потому что иногда она зовет Деда Шкипером, и тогда мы все начинаем напевать: «В трехчасовой вояж»[34], – что с их ирландским выговором звучит довольно-таки смешно.

Можете представить, до чего тяжелое было у мамы детство, поэтому всякий раз, когда мы с Томми начинаем ныть, как нам нелегко – например, косить газон, делать уроки или чистить тротуар после снегопада, – она говорит:

– Такая ли уж у вас трудная жизнь? Может, мы с отцом отвезем вас в приют? Да вы и минуты там не протянете. А теперь марш работать, а не то сейчас же сядем в машину и двинем на север.

И все же, пусть отец у нее был пьяницей и дважды отправлял ее с братьями в приют, когда уезжал искать себе жену, мама любила его больше всех на свете, и, если она, бывает, киснет уже совсем напрочь и хочется ее развеселить, достаточно попросить ее рассказать какую-нибудь байку про Деда Максуини, и она тут же примется вспоминать их поездки на Манхэттен с его получкой, его песни, пляски и как он со своими друзьями, такими же падди-с-корабля, опрокидывал мебель в гостиной, или его полоумного пса по кличке Князь, как он ходил с ним по барам и как эта чокнутая дворняжка высиживала снаружи, дожидаясь, пока Дед выйдет, и до чего стыдно было маме, поскольку это значило, что всему району известно: ее отец торчит в пабе посреди дня, а бывало и того хуже – прямо спозаранку. Она хохочет над этими байками и вообще над любыми байками о его выходках по пьяни, но все равно не желает, чтобы Томми пил, потому что, хоть теперь байки про Деда и кажутся смешными, она по-прежнему хотела бы, чтоб ей не довелось забирать деньги на Восемьдесят шестой улице и ехать без него домой на поезде, заглядывая в окна домов на Третьей авеню, где были счастливые семьи, и делать вид, будто ее отец дома, когда его там нет.

9

Я все еще служу алтарником, и, хотя этого терпеть не могу и все мои друзья давно бросили, мама не выпускает меня из сутаны аж до старших классов.

– По-прежнему люблю я смотреть на моего маленького Нини у алтаря, меня переполняет гордость, ну пожалуйста – ради твоей мамы? – говорит она. А потом распахивает руки, просит обнять ее и добавляет что-нибудь вроде: – Скоро же не станет у меня моего мальчика, вот как брата твоего у меня уже не стало, а?

И я отвечаю:

– Нет, я не буду таким, как он.

Но мне становится стыдно, потому что я знаю, что вру. То есть я не буду таким, как Томми, не буду беспробудным паршивцем, который маму не слушает, не обращает на нее внимания, когда она зовет