Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

к ужину, и разбивает ей сердце своей пьянкой, но понимаю, что она не об этом. Она просто не хочет, чтобы я взрослел, и точка. А иногда я и сам не хочу взрослеть, потому что мне грустно оттого, что мне все меньше хочется проводить с ней время, как бывало раньше, а раньше я с мамой бывать обожал.

В дождливые дни мы посиживали за кухонным столом, собирали пазлы или играли в джин-рамми[35]. В жаркие летние вечера, когда папа работал, она готовила попкорн мисками и домашний лимонад с тонной сахара в нем, и мы вместе смотрели телевизор. Кондиционера у нас нет, зато есть большой металлический вентилятор на полу в гостиной. Я укладывался перед ним на живот, мама ложилась рядом, мы подносили лица к крутящимся лопастям и пели в них песни, и голос становился смешным, и мы оба хохотали. А еще она очень любит подолгу читать и может целыми днями валяться с книгой на диване в гостиной, а я иногда беру комикс и ложусь рядом, и мы читаем часы напролет или я засыпаю, как в самом раннем детстве. Она обожает всякое такое – такое, которое напоминает ей о времени, когда я все еще был ее маленьким Нини.

День рождения у меня в конце лета, 31 августа, и такое ощущение, будто этот день – тикающая бомба. Мне исполнится тринадцать, я стану подростком[36], и маме это не дает покоя. Весь год она твердит:

– Вот исполнится тебе тринадцать, и ты превратишься в психа, как все подростки, с гормонами и тестостероном, и мой малютка уже не захочет проводить со мной время, как бывало раньше.

Когда она говорит такое, видно, до чего ей грустно, поскольку она знает, что это правда, поскольку меня уже не тянет делать с ней вместе многое из того, чем мы занимались раньше, потому что я вырос. Но я б хотел хотеть, потому что она бы тогда порадовалась. Поэтому иногда я принуждаю себя быть с ней, но тогда мне становится еще грустнее, потому что я вижу, как она радуется, и к грусти прибавляется вина, потому что запросто можно было б заниматься с ней этим все время, но ты не занимаешься, потому что ни один из твоих друзей больше не дуется с мамой в джин-рамми, а если сказать им, что остаешься дома выкладывать с матерью пазл, начнется такое, что не остановишь, да и, кроме того, не хочется быть последним мамкиным сынком на улице Мальборо.

Поэтому я решил не говорить ей, до чего меня бесит быть алтарником, потому что мама кислая и без того, чтоб я еще добавил. В смысле, пока идет учебный год, это еще терпимо, служить на мессе не так уж и паршиво, поскольку, если выпадают чьи-нибудь похороны, позволяется слинять с уроков и уйти в церковь, потому что похороны обычно среди недели. А кто ж откажется прогулять школу, даже ради похорон? Но летом хуже: вместо того, чтобы гулять днем в роскошную погоду, стоишь у алтаря, потеешь под сутаной и следишь за отцом Ноланом, священником, который служит мессу, он вечно не в настроении, а сегодня особенно, потому что второй мальчик, с которым полагалось служить, Джоуи Маллен, не явился, и, если что-нибудь напортачишь, а дети как раз на это и горазды, сам знаешь, что после мессы получишь затрещину или того хуже.

И вот я там один, на коленях у ступенек алтаря, и коленкам больно зверски, потому что отец Нолан не разрешает подкладывать под них подушку, потому что, с его слов, немного боли в коленях – это самое малое, что ты можешь сделать ради Иисуса, если учесть, что тому за тебя достались гвозди в ступни и ладони и он умер на кресте за твои грехи, а ты жалуешься на свои коленки, малявка ты неблагодарная. Но когда болят коленки, стараешься думать о чем угодно, лишь бы забыть о боли, а если зазеваешься, можешь пропустить то место в евхаристической молитве, когда надо звонить в колокольчики, и, если ошибешься, как я в прошлое воскресенье, отец Нолан после мессы протащит тебя за ухо через ризницу, чтобы убедиться, что уши у тебя еще исправны, потому что он не понимает, как тебе удалось не услышать, что он призывает Святой Дух низойти на дары, а если туг на ухо, ты не годишься, чтоб служить на мессе, – в точности это и произошло. В таких вот случаях задумываешься, зачем Бог допускает подобных злюк работать на себя. Но, может, Богу это и угодно. Ему угодно, что мы его боялись.

Помню, в первом классе я только учился читать и взял церковную брошюру, чтобы показать папе, как здорово я усваиваю чтение, но все запорол, потому что брошюра называется «Иисусовы вести», но я прочитал как «Иисусе усовести». Папу, когда я это прочел, разобрало на хохот прямо посреди мессы.

– Иисусе, усовести? – повторил он. – Ох батюшки, они тебя уже до трясучки напугали, а?

По дороге домой родители из-за этого страшно поссорились.

– Понимаешь, в этом и беда с церковью. Пацан, бедняга, уже боится Бога, потому как ему страшно, что Бог знает, о чем дите думает, и его усовестит. Парнишке уже даже мыслей своих иметь при себе нельзя и не бояться, что за какую-нибудь чудну́ю херню, какая мелькнет у него в голове, его отправят прямиком в ад? – спрашивает папа. Мама ничего и слышать не желала.

Она сказала так:

– Тогда он пойдет на исповедь и все расскажет священнику, и его простят.

– Но ему незачем исповедоваться, потому что он ничего плохого не сделал. А если этот наш чокнутый мстительный Бог все знает и все видит, зачем тогда вообще исповедоваться? Разве Богу не будет известно, что пацан сожалеет? А если известно, то какое ему дело-то вообще? Пацану семь лет, Иисусе Христе.

– Ладно, – сказала мама. – Но когда он окажется навеки проклят, это будет на твоей совести. И не поминай имя Иисуса всуе, когда ругаешь церковь. От двух грехов добра не прирастает.

Папа поворачивается ко мне на заднем сиденье и подмигивает.

– Не бойся, пацан, никто тут в ад не попадет. – А потом тихо добавляет: – Да и в рай, коли на то пошло.

Но мама слышит это и орет:

– Не отравляй ему мозги своим богохульством. – И они начинают ругаться по новой.

Я до сих пор не знаю, что́ он имел в виду. То ли думает, что рая не существует,