Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

А еще на прошлой неделе она застукала его, когда он курил траву. Он сидел на крыше за своим окном, чтоб она не унюхала дым, если пройдет мимо его двери, но он уж такой дубина, что не учел, что она унюхает, если будет возиться на заднем дворе в саду, – а именно так и случилось.

В общем-то я уверен, что Томми и его дружки превращаются в укурков. В феврале они все съездили в «Нассо Колизей» на концерт «Пинк Флойд»[29], и с тех пор Томми только и делает, что запирается у себя в комнате, слушает «Стену» и улетает. Делает он это, правда, только если родителей нет дома, за исключением того раза на прошлой неделе, когда мама его накрыла.

Когда вчера ночью Томми ввалился в дверь, мама уже ждала его. Он едва держался на ногах, а она едва держала себя в руках. То есть она прямо-таки слетела с катушек: верещала, визжала и разок его ударила даже. Тогда я и проснулся.

– Я не дам тебе стать алкашом! – орала она на Томми. – Я видела, как это разрушает жизни. Люди становятся злыми, дерутся, садятся пьяными за руль, погибают. Ничем хорошим это не кончается. Прошу тебя, Томми, я тебя умоляю.

Я тихо прокрался вниз и смотрел на них сверху, с лестницы. Томми ее даже не слушал. Он просто засмеялся, плюхнулся на диван и заснул.

Когда Томми в первый раз пришел домой пьяный, папа запихнул нас обоих в машину и повез в Бауэри[30], показывать босяков и синяков. Он сказал, что нам полезно увидеть, что́ бывает с людьми, когда выпивка берет верх. Но я так и не смог представить, в чем эти жалкие, вонючие, грязные типы с Бауэри вообще способны были преуспевать. Может, в детстве им давался спорт или они умели рисовать, или играли на пианино, а теперь все казались попросту растерянными и одинокими. Помню, как мы шли по широченному тротуару Бауэри, а бродяги спали днем прямо на бровке, или шатались, разговаривая сами с собой, или даже мочились себе в штаны. А один, только представьте, навалил кучу, опершись о припаркованную машину, среди бела дня, прямо у нас на глазах. Все это было довольно грустно – и для нас, и для них.

Папа надеялся, что вид старых пьяниц отпугнет Томми от выпивки, но, сколько б родители его ни наказывали и ни пугали, все вроде как без толку. И дело не только в алкоголе – вообще во всем. Томми, кажется, чуть ли не еженедельно вляпывается во что-нибудь новенькое.

В прошлом году на рождественских каникулах папа даже запер нас с Томми в тюремной камере в своем участке, чтобы проучить за воровство. И вот еще что: почему в эти воспитательные мероприятия всегда вписывают и меня, даже если я ничего не натворил? В общем, в тот день в камере не было ни убийц, ни душегубов, только пара шмар, а это, чтоб вы знали, такие дамы, которые почти ничего не носят, даже зимой. Мы таких видели сколько-то и на Бауэри, но те были куда страшнее, чем девчонки, которые сидели с нами в камере. Не знаю, за что их арестовали, но они совсем не были ни злые, ни страшные. Наоборот, очень смешные. И милые. Одна даже показала Томми сиси. Так что, по-моему, воздействие получилось совсем не то, на какое рассчитывал папа.

Понимаете, Томми тогда попался на краже журнала «Пентхаус» в лавке всякой всячины у Оползня. Хозяина этой лавки мы зовем Оползнем, потому что он туповатый или по крайней мере кажется таким, раз именно у него воруют чаще всего. У Оползня тонкие руки, тонкие ноги и огромный пузан, и шутка в том, что шарики и ролики у него из головы все снесло в брюхо – оползнем. В общем, Томми и его придурковатые друзья решили стащить порножурнал и придумали, как им казалось, гениальный план. Они вложили «Пентхаус» в газету «Дейли Ньюз», купили ее и решили, что все сошло с рук, но Томми, оказавшись, как обычно, дубиной, оставил неприличный журнальчик у отца на верстаке в подвале. Наверное, полистывает его там, когда тырит пиво из нашего подвального холодильника. Когда папа нашел журнал, он спросил, откуда он взялся. Томми, конечно, соврал, что нашел его на помойке, но даже я знаю, что «Пентхаус» на помойку не выбрасывают, потому что его еще труднее достать, чем «Плейбой», там показывают гораздо больше.

Правду папа вскрыл довольно быстро. Во-первых, он покупает сигары именно у Оползня и постоянно в той лавке бывает. А во-вторых, оказывается, Оползень не такой уж тупой, как все считают, потому что он видел, как Томми с дружками запрятали журнал в газету, и решил не ловить их за руку сразу, а рассказать папе, когда он в следующий раз придет купить сигары. Что и сделал. Так мы и оказались в камере со шмарами.

– Парадокс, ну? – сказал Томми. – Мое наказание за кражу журнальчика с голыми тетками – глянуть на настоящих вживую. – Я засмеялся, хотя не знал, что значит «парадокс». Потом он назвал папу муднем. Тут я уже не смеялся.

* * *

Я знаю, что не хочу быть таким, как Томми, – и знаю, что не хочу быть алкашом. Но этим летом я в растерянности от самой этой темы: раз это так плохо, почему всем так нравится? Папа обожает пиво, реклама по телевизору показывает, что это весело, родители моих друзей пьют, а подростки только и говорят, что про то, как «накидаться», и «ужраться», и «в хлам надраться», и все это тоже кажется довольно заманчивым. А если вспомнить моих дедов, становится еще непонятнее. Прадед со стороны отца, Большой, дал обет трезвости и стал Пионером, на дух не выносил моего деда за алкоголизм и продал свою транспортную фирму другу, вместо того чтобы оставить ее этому никчемному алкашу. А дед со стороны мамы, Дед Максуини, тоже был пьяницей, но не злобным, как говорит папа.

– Дед был счастливым пьяницей, а не злобным, – говорит он. – Злобный бьет детей и жену. Как мой отец, который из каждого боя с моей матерью выходил непобедимым. А веселый просто поет да пляшет. Правда, иногда падает с лестницы.

Помимо того, что Дед Максуини был счастливым пьяницей, был он и запойным: сколько-то времени не пьет, а потом как начнет, так исчезает, иногда и на целые недели, все это время не просыхая. Мама и ее