Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Маме было без разницы. Она обожала Келли. Но в этот раз, когда мама вернулась из магазина, Келли не выбежала. Она пряталась под кроватью в комнате Томми – кто бы мог подумать – и не выходила. Мы сразу поняли, что дело неладно, поскольку Келли никогда не заходила в комнату Томми – он на нее всегда ноль внимания, потому что и дома-то не бывал. В конце концов, чтобы выманить ее из-под кровати, мы поставили на пол миску с кормом. Пока Келли ела, мама наблюдала за ней и думала: что-то с собакой не то.

– Тебе не кажется, что она как-то изменилась? – спросила она.

И правда. Она выглядела толще и ниже, а шерсть была тусклее.

– Ага. Похоже, – сказал я.

– Чем они ее в том приюте кормили? Взгляни на ее шерсть. Ужасно выглядит, – сказала мама.

Я сел на пол, чтобы погладить Келли и рассмотреть поближе, и тут увидел это. У Келли теперь был член.

– Мам, они с ней вытворили что-то странное. Глянь.

Я поднял собаку, чтобы показать маме ее новенький член. Мама рассмеялась, покачала головой и сказала, что это типично для моего отца.

– Ты можешь себе такое представить? – Мама хохотала. – Как ему удалось притащить домой не ту собаку?

Короче, мы с мамой отвезли эту облезлую дворнягу обратно в гостиницу и обменяли ее на нашу Келли. Теперь-то вы понимаете, почему мне показалось странным, что папа плакал, когда ее усыпили.

* * *

Тем летом, в начале его, когда мы с папой гуляли вдоль воды по Бэй-парку, я снова спросил его, не завести ли нам новую собаку. Он опять сказал, что не хочет проходить через «это» повторно, а потом добавил:

– К тому же ты скоро и сам меня бросишь, оно и так будет достаточно тяжко.

– С чего ты взял? – говорю я. – Я никуда не собираюсь, ну?

– Еще как, – говорит он. – Скоро тебе придет время вылетать из гнезда, как уже вылетел твой брат Томми.

Я делаю вид, будто не понимаю, о чем он, хотя прекрасно понимаю. Точно то же самое, чего боится мама. Подростки расстаются с родителями, и родителям от этого грустно. Когда Томми стал подростком, он бросил родителей, как дурную привычку. Перестал хотеть на рыбалку, на пляж, в кино, перестал сидеть с нами вечерами во дворе и смотреть матчи «Янки» – всякое такое, что мы раньше делали всей семьей.

– Слушай, так бывает, когда начинается у тебя созревание. Это естественно. Тебе захочется независимости. И тусоваться с папашей станет не круто. А потом гормоны вдарят, и ты сделаешься таким же злым и угрюмым придурком, как твой брат, и я сам не захочу с тобой общаться. – Он пытается пошутить, потому что так он обычно и делает, но я знаю, что ему это смешным не кажется.

Теперь я чувствую, как у меня дрожит подбородок и на глаза наворачиваются слезы, и не могу их сдержать, потому что боюсь, это правда, и я видел, как такое произошло с Томми. Томми орал и вопил на папу, и мне было так больно смотреть, как они ссорятся, что я поклялся себе никогда таким не делаться. Обнимаю папу, чтоб он не видел моего лица и слёз, и говорю, что никогда его не брошу. Но мне страшно. В конце лета у меня день рождения, мне исполнится тринадцать, я стану подростком, вдарят гормоны, и я стану угрюмым и кислым, и ясно, что этого не сдержать, потому что я не знаю ни одного подростка, который не вел бы себя со своими родителями как козлина.

Когда папа садится на скамейку докурить сигару и посмотреть, как рыбацкие лодки возвращаются в гавань, я подхожу сзади, обнимаю его за шею и кладу подбородок ему на плечо, и смотрю на лодки вместе с ним.

Он говорит:

– Вот это самое, сынок. По этому я буду скучать крепче всего.

Голос у него странный, мягкий, совсем не такой, как обычно. Я не смотрю на папу, потому что знаю, что он снова плачет, а мне не хочется это видеть.

Потом, уже дома, я пытаюсь рассказать Томми про этот странный разговор и папины слезы, а он такой просто:

– Да на хер его. Папаша задолбал.

11

В прошлом году папа подарил мне на день рождения пишущую машинку. Такое случается, если выигрываешь на поэтическом конкурсе. Вот мне повезло-то. Папа из всего этого сделал целое дело, вручил мне эту машинку, будто это новый велосипед или что-то типа. Это не новая электрическая модель или что-нибудь вычурное, он просто починил эту здоровенную клятую железяку, которую мы погребли в подвале вместе с остальным хламом. Папа сказал, что она осталась от его отца.

– Не то чтоб тот говнюк умел печатать. Бродяга едва читать умел.

– Зачем же ему была нужна машинка? – спрашиваю.

– Потому что твой дед недолгое время служил продавцом в фирме пишмашинок Л. К. Смита[38], пока его оттуда не выперли за кражу подотчетного товара и продажу его из багажника его машины, – отвечает папа. Он работал там во время Второй мировой, а потому легко представить, до чего это старая была вещь, но пока вот на ходу. – Эту вот он зачем-то оставил себе, и, когда Бабуля наконец расчистила его чулан, обнаружила ее там припрятанную на верхней полке под семью старыми обувными коробками, битком набитыми купюрами по пять и десять долларов, – сказал он.

Как бы ни радовала меня пишмашинка, я бы предпочел обувную коробку с деньгами.

– А чего он держал те деньги в обувных коробках, а не снес в банк? – допытался я.

– Твой дед был убежден, что на белом свете полным-полно жулья, включая и банки, – сказал папа. – Знаешь одного – опознаешь всех, говаривал он.

– А что Бабуля сделала с теми деньгами? – спросил я.

– Она выдала мне две тыщи, чтоб внести залог за этот дом. То есть, как ни крути, видать, от старого сукина сына какая-никакая польза мне есть, – шутит он. – А теперь с этой машинкой есть от него польза и тебе.

Нью-йоркскую историю нашей семьи папа нам рассказывать обожает. Он сводил нас с Томми в каждое здание, где когда-либо жил или работал каждый наш родич, включая старую контору «Компании пишмашинок Л. К. Смита» на Бродуэе рядом с Ратушей и зданием «Вулуорта». Мы побывали на старой фабрике «Набиско»[39] на Уэстсайдской магистрали, где его мать