Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

Господин Хай сказал, что прощупал мамины карманы, прочесал землю рядом, но кулон так и не нашел. С его помощью мы повторили маршрут, которым мы с мамой добрались до кукурузного поля. По дороге мы заглядывали под кусты и упавшую листву в надежде отыскать великолепное украшение. Но напрасно. За это время там много кто побывал, чтобы забрать и похоронить мертвых. Каждый мог найти нашу семейную драгоценность и прикарманить ее.

О Гуава, как жаль, что я не могу передать тебе прабабушкин кулон. Он был наследием семейства Чан.

Мы отплатили господину Хаю за помощь, подарив ему кусочек нашего поля. Он попытался отказаться, но мы не приняли возражений. Если в деревне и можно было кому-то доверять, то только этому человеку, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти наши. Спустя долгие годы, когда мы возродили семейное дело, господин Хай стал надзирать за нашими работниками.

Я знала, что господин Хай добр и отважен, но даже не догадывалась, что однажды он спасет нас еще раз.

Тебе, наверное, интересно, что стало со Злым Духом. Когда я вернулась домой с кукурузного поля, Хунг и Конг заточили ножи и пошли искать Духа. Тот оказался у себя дома — один и вусмерть пьян. Вел он себя как безумец — стал подстрекать Хунга и Конга к тому, чтобы те его убили. Сказал, что мама умерла от голода. Заявил, что про кулон ничего не знает. Хунг и Конг легко могли бы его зарезать, но они ушли. Потому что сердца у них были добрее, чем у него. Впрочем, после Великого голода Злой Дух уже никому навредить не мог. Он вечно пил, говорил сам с собой и о чем-то плакал. Может, души всех тех, кого он погубил, вернулись, чтобы его покарать. Gieo gió gặt bão — тот, кто сеет ветер, пожинает бурю.

В 1946-м, спустя год после маминой смерти, Злой Дух исчез. Поговаривали, что он вместе с женой и младшей дочкой перебрался в центральную часть страны, в деревню, где выросла его супруга. А мне было плевать, куда он делся, — я просто радовалась, что он уехал. Спустя годы, когда я стала буддисткой, я узнала, что надо прощать людям зло, которое они тебе сделали, но Злого Духа я простить не могу, Гуава. Я даже не хочу дышать с этим мерзавцем одним воздухом.

В последующие годы мы усердно трудились. Мы с Конгом задействовали все умения, которые нам передали родители. Мы стали выращивать самые ходовые культуры. Мы копили и вкладывали. Мы закопали по всему саду банки с провизией, чтобы уже никогда не знать голода. Спустя время наше семейное дело расцвело. Стойла снова наполнились животными, на полях зазеленели самые разные овощи и рис.

Моя любовь к твоему дедушке тоже цвела пышным цветом. В год Свиньи — 1947-й — я родила твоего дядю Тхуана, а потом, в 1948-м, в год Мыши, — твою тетю Хань. В тот год мне исполнилось двадцать девять, к этому возрасту высшие силы подарили мне уже пятерых ребятишек, и я хотела еще.

Отчетливо помню то лето, когда родилась Хань. Стояла жаркая влажная погода. Воздух полнился песнями цикад. По вьетнамской традиции nằm ổ мне нужно было целый месяц соблюдать постельный режим. Под кроватью у меня постоянно стояло ведро с горячими углями. Они должны были отпугивать злых духов, но из-за них в комнате было невыносимо жарко. Всё тело у меня зудело и пропиталось зловонием, но мыться (и мыть голову) строго-настрого запрещалось.

Спустя три недели у меня лопнуло терпение. Как-то утром, покормив Хань грудью и уложив ее спать, я обмотала шею платком и выскользнула из комнаты. Жадно глотнув свежего воздуха, я прошлась по коридору мимо спальни брата. Заглянула в гостиную, где поблескивала новая мебель, отыскала взглядом родителей — их портреты стояли на высоком алтаре, за тарелочкой с благовониями.

— Вот это да! — услышала я детский голос, а следом ритмичный глухой стук — кто-то старательно пинал мячик, набитый перьями. Нгок, Минь и Дат хором считали удары: một trăm bảy mươi mốt. Сто семьдесят один! Неужели можно подбросить мячик столько раз, не уронив? Я расправила плечи, поклонилась алтарю и вышла во двор. Сощурившись, я разглядела детей, выстроившихся кругом.

Минь был одет в шорты, а на голой груди поблескивали капельки пота. Он балансировал на одной ноге, а другой подкидывал мячик. Мой брат Конг набрал лучших перьев и набил ими резиновую оболочку — так и получился мячик. К моим детям он относился как к своим собственным.

Мячик полетел вниз, Минь поднял ногу повыше и снова отправил его в воздух. Тот весело стукнул и снова взмыл в небеса.

— Какой ты молодец! — похвалила я. Дети обернулись. Минь уронил мячик, и через мгновение все бросились ко мне.

— Мама! Мама! — голосили они, облепив меня.

Я присела на корточки и стала вытирать с их лиц капельки пота.

— Играйте в теньке. — Я отвела их в тень дерева лонган.

— Мам, а почему ты на улицу вышла? — Нгок смерила меня удивленным взглядом. — Бабушка Ту сказала, что тебе нельзя выходить из спальни!

Я не сдержала смеха. Гуава, даже в юные годы твоя мама была той еще острой перчинкой — bé hạt tiêu.

Пойду тогда спрошу разрешения! — Я поспешила через двор и нырнула в прохладу комнаты госпожи Ту.

— Dì Tú ơi![31] — позвала я. Она сидела на соломенном коврике с Тхуаном на руках.

— Что ты тут делаешь? — нахмурилась госпожа Ту.

— Мама! — залепетал Тхуан и потянулся ко мне.

— Мама тут, с тобой! — заворковала я, взяв его на руки. Ему был всего годик, и со своим пушистым хохолком темных волос он выглядел ужасно мило. Папа постриг его в традиционном стиле trái đào.

— Ты чего из спальни вышла? Еще заболеешь!

— Я там уже три недели сижу, тетушка. — Я пощекотала Тхуану шею кончиком носа. Он захихикал.

Госпожа Ту подошла к большому деревянному сундуку, в котором дозревали плоды из нашего сада. Там легко можно было найти ароматную желтую хурму, папайю, алеющую под слоями джутовых мешков, и плоды сахарного яблока, раскрытые, точно цветы.

Госпожа Ту достала золотисто-желтый банан и вернулась на коврик. Тхуан слез с моих рук и забрался к ней на колени. Она со смехом очистила ему фрукт. Тхуан вцепился в банан обеими ручками и стал жевать.

— Как вкусно пахнет! — я умоляюще взглянула на тетушку.

— Ты же