Жилец дома №5. Мистические истории о русской нечисти - Виктория Ли

оставленную без присмотра машину. Никакому восстановлению «ласточка» уже не подлежала, но это еще полбеды. Сам автомобиль был общаковый, покупали его в складчину с еще несколькими мужиками. А в ту ночь отвечал за него Георгий – пришлось долго и трудно отдавать, лишаясь всего, что зарабатывала Оля.

Потом муж подался в челночники, возил разную мелочевку из Турции и СНГ, сбывал в Лениново, но и тут не пошло.

«Конкуренция душит», – злобно сетовал Георгий, повторяя вновь вошедшее в моду слово. Он все чаще покупал спиртное, чтобы «расслабиться», а когда Ольга резонно замечала, что деньги эти нужны на корм птице и продукты для них самих, просил «не пилить».

– Мне от твоих слов еще хуже, – виноватил ее муж, – тут уже не выпить, а напиться тянет. Другие жены вон, поддерживают, а ты…

Оля и поддерживала, причем молча, украдкой. Позволяла всем вокруг думать, что какой-никакой семейный достаток – исключительно заслуга Гошиных стараний, а не ее тихий кропотливый труд. Ведь мужчине важно чувствовать себя добытчиком – так говорила ей мать.

Последней попыткой стал перегон автомобилей из Владивостока. С этим делом вышла совсем темная история, о которой муж так Ольге и не рассказал, сколько она ни спрашивала.

Казалось, что неудачи били по обоим, но если Оля раз за разом выплывала юрким плотиком, то Георгий напоминал тяжелый корабль, в котором объявилась слишком большая, непоправимая течь. Тогда-то все и началось. Темное. Нехорошее.

В то время бывшую атеистическую и кругом материальную страну накрыла «волна мракобесия» – как еще десятилетие назад назвали бы это явление. Теперь же, силясь удержать уходящую из-под ног землю, люди бросились в объятия мистики. Кашпировские, чумаки, ванги – каждый подставлял свой потусторонний костыль. В основном все они были шарлатаны, конечно, наживавшиеся на чужом горе, но если бы только это…

– Поехал к какой-то бабке, – рассказывала Ольга, сжимая руки в крепкий замок, как будто внутри ее ладоней пряталось нечто, что никак нельзя было выпустить.

Упомянутая старуха, как говорили знающие люди (таких в деревнях всегда полно), умела приманивать удачу. Мастерила какие-то амулеты, помогающие в любых делах, решающие любые проблемы. Вот и Гоша отправился – свои порешать. Вернулся веселый, взъерошенный, в глазах засела странная искра. Было это пока не безумие, но какая-то ненормальная, почти фанатичная вера. С собой привез мешочек, в котором лежал совершенно обыкновенный камень – таких на дороге пруд пруди. За него и еще какие-то инструкции на бумаге отдал все заработанные и отложенные Олей деньги, даже из тайничка достал, который запасливая жена сделала в томике Катаева. А она-то думала, что Гоша о нем не знал.

– Ты совсем с ума спятил! – вне себя кричала Ольга, давясь рыданиями, а потом, жалея своих бессонных ночей, ноющей поясницы, загрубевших рук, заштопанных колготок, выплюнула: – Коммерсант хренов!

От этих слов глаза Гоши замерзли, застыли. А после случилось необратимое – то, что переворачивает, раскурочивает жизнь до самого донышка. Обращает надежное прошлое в зыбкую пропасть, а ясное будущее – в серую неизвестность. Георгий ударил жену сильно, наотмашь. Замахнулся было еще – память женщины по-канцелярски регистрировала выдвинутую вперед челюсть, страшный сжатый кулак, красную шею – но в последний момент отступил. Вместо этого пнул ногой ведро с мыльной водой, которой Ольга мыла пол, и вышел из дома.

Оля потом долго сидела в спаленке, прикладывая руку к распухшей щеке, не веря, не принимая того, что случилось. Никогда за семь лет совместной жизни, в самые сложные, самые тяжелые моменты муж и пальцем ее не трогал. Даже голос не повышал, просто уходил молча и бродил непонятно где, пока оба не успокаивались. Гоша и сам всегда повторял: тот, кто поднимает руку на женщину, – не мужчина. Она очень этим гордилась и про себя хвалила ту юную, влюбленную Оленьку, что смогла все-таки сделать правильный выбор. Но, как оказалось, выбирай не выбирай, а в жизнь могут вмешаться такие силы, против которых ни воспитание, ни установки, ни сама реальность не выстоит.

На следующий день Гоша пришел с извинениями, выудил большой букет гвоздик и пообещал, что совсем скоро «все изменится». Слово он сдержал – изменилось действительно все. Их трудная, но вполне посильная жизнь, превратилась в чистейший, невыносимый кошмар.

Однажды Ольга застала мужа за странным занятием: тот, сосредоточенно бормоча, раскладывал тонкие и толстые прутики, затем надламывал в намеченных заранее местах, собирая кусочки в отдельный маленький пучок. Молодая женщина поколебалась, размышляя, стоит ли расспрашивать его, и в тот раз не решилась. Гоша, однако, провел за своим «раскладыванием» три дня, мастеря из веток, которые натаскал из леса целыми вязанками, причудливую фигуру вроде солнца – только изломанного. Внутри солнцеподобного круга теми же прутиками были выложены незнакомые то ли символы, то ли буквы. Оля приметила, что похожая схема была изображена на клочке бумаги, выкупленном у ведьмовской бабки за бешеные деньги. А еще увидела, что по углам избы, на разных поверхностях появились черные завитушки – узоры, нанесенные то ли углем, то ли пастелью. Пробовала их рассмотреть, но в голове сейчас же мутилось, а к горлу подкатывала тошнота. На четвертые сутки, ветошный круг пропал. А еще через день появился она – игрушка.

От бытности, когда Георгий торговал всякой мелочью, осталось несколько ненужных последышей. К одному из таких – простенькой фигурке, изображавшей человечка в алой косоворотке (их пачками выпускал какой-то сувенирный завод то ли в России, то ли в Беларуси), Георгий приклеил выданный ведьмой камень и самодельный пучок в виде веничка, который мастерил из тех же веток. К фигурке муж относился с одновременно забавным и пугающим благоговением. Так старенькая бабушка Оли обращалась с иконами и нательным крестиком.

– Смотри, Олененок, – непонятно говорил Гоша, называя жену забытым ласковым именем, которое придумал, когда они еще встречались, – появился у нас защитник. Хозяин.

Слушая эти приторно-ласковые слова, Ольга старалась не смотреть на его перевязанную в нескольких местах руку, где сквозь нечистую марлю проступали багровые пятна. Когда раны мужа зажили, остались явные шрамы, причем один выглядел глубоким порезом, а вот второй – укусом. Вместе с Гошей изменился и дом – сделался таким же чужим и странным – опасным. Свет, который раньше беспрепятственно царил в комнатах из-за непривычно огромных окон (столько мороки с ними было, когда утепляли), померк. Проходя сквозь стеклянную границу, солнечные лучи будто оставляли за нею свое тепло. Все сделалось труднее – дышать, двигаться, спать. Продукты портились, словно оставленные на сорокоградусной жаре, а сама изба, между тем, стыла, мерзла и… пахла.

«Как мертвец», – с нарастающей