Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

Но тут она вдруг запнулась и задрожала, потому что до нас донесся голос, зычный мужской голос, певший:

Ха! Вот хорошо-то! Вот хорошо!

Песню сложили, вот хорошо!

А на грот-мачте, ветром раскачан…

И, узнав этот голос, я огляделся вокруг, ища, чем можно защититься, ибо я был совершенно безоружный и почти нагой, и, схватив увесистый камень с острыми неровными краями и крепко зажав его в руке, стал ждать его приближения. Он шел вдоль берега, видимо в веселом расположении духа, в своем пышном наряде, правда несколько бледный, очевидно, по причине неумеренности, а также из-за раны, которую я ему нанес. И знаешь, Мартин, чертами лица он был похож на тебя, но не телосложением. Увидев меня, он снял свою украшенную кружевами шляпу и, раскланявшись, с улыбкой приблизился.

– А-а, – весело проговорил он, – это капитан Пенфезер из Братства беседует тут с моею новой женой! Не правда ли, она настоящая жемчужина, ну просто образец женской утонченности, а, капитан? Ну, разве не лакомый кусочек? Страстная, гордая, так и просится, чтобы ее укротили! И знаете, капитан, она смирилась. Вот сейчас увидите. Ну-ка, встань на свои изящные коленочки, женщина! На колени!

И хотя говорил он это мягко и с улыбкой, она склонила свою гордую голову, опустилась на колени и распласталась перед ним на земле. А он смотрел на нее, и дьявольский огонь горел в его глазах, а украшенные драгоценностями пальцы теребили кинжал, что висел у него на поясе. Какой-то необычный это был кинжал с искусно отделанной рукояткой, вырезанной в форме обнаженной женщины…

– Как? – вымолвил я, склонившись над столом. – Ты говоришь, женщины, да, Пенфезер?

– Да, приятель! Я стоял, насторожившись, не сводя глаз с его кинжала, в любую минуту готовый выхватить его и вонзить негодяю в сердце, как только представится возможность.

– Не знаю, – обратился он к бедной женщине, – не знаю, как долго продержу я тебя при себе, моя мадонна, – неделю, месяц, год… Одному Амуру это известно, ведь ты развлекаешь меня, сладость моя. Ну, поднимайся, поднимайся, моя Долорес, моя Печальная радость, поднимайся и помоги мне советом, ибо я не знаю, что нам делать с этим несчастным, неловким капитаном, который сдуру ворвался в наш любовный рай, на этот сладостный островок, созданный лишь для нашей страсти. Он все еще здесь, этот человек, осквернивший наши радостные забавы своим грубым материальным присутствием. Так как же нам защититься от подобного оскорбления? Ножом – моим излюбленным оружием? Пулей? Или ну его, этого несчастного, полуголого бродягу, ведь через два дня сюда прибудет моя «Женская прелесть» и Трессиди со своим крюком. Вот что, Долорес, пусть эти два дня он будет нашим рабом, а потом, ради твоего удовольствия, покажет тебе, моя дорогая, как надо умирать, а уж каким образом, ты сама выберешь – или он будет разорван, привязанный между двух перечных деревьев, или крюком Трессиди. Ну открой, открой свое желание, моя богиня, какую…

Да, Мартин, мой камень пришелся ему чуть пониже уха, он закачался, готовясь нанести ответный удар. Но тут вдруг замученная им женщина, гибкая и быстрая, как пантера, прыгнула на него, и я увидел, как сверкнула сталь, прежде чем вонзиться ему в грудь. Но и тогда он не упал, а, шатаясь, подошел к перечному дереву, прислонился к нему и расхохотался. Это был странный, пронзительный, переходящий в хрип смех, и серебряная рукоятка кинжала в виде женщины колыхалась и дрожала вместе с ним, вонзенная в его грудь. Потом, не переставая смеяться и не обращая внимания на меня, он вдруг выхватил пистолет, прицелился и выстрелил, а когда дым рассеялся, я увидел, что храбрая испанка замертво лежит, распростертая на песке.

– Замечательный, лакомый кусочек, капитан! – проговорил он, задыхаясь, а потом обратился к ней: – Ты ушла, моя богиня… я… иду за тобою!

И он упал на колени и пополз в ее сторону, но смог добраться только до ее ног (ибо был уже очень слаб), обхватил их и принялся целовать, а потом положил на них голову и закрыл глаза.

– Пенфезер! – прохрипел он. – Мое сокровище… спрятано… кинжал…

Я подбежал к нему, поднял его голову (ибо я уже не раз слышал об этом сокровище), но в этот момент жизнь покинула его. Я оставил их лежать так, а сам пошел к берегу и долго сидел там, погруженный в раздумья, наблюдая, как разбиваются о прибрежный риф волны, а на них качается все, что осталось от моего корабля. День был уже в разгаре, а я все сидел там, Мартин, пока, гонимый жаждой, голодом и полуденным зноем, не отправился на поиски их жилища, потому что по их виду я мог судить, что у них, очевидно, был неплохой кров и пища. Но вот загадка, Мартин, как я ни искал, я так и не мог найти никакой лачуги или убежища, за исключением лишь тех, что были созданы самой природой, – пещер и деревьев. И я был вынужден утолить голод и жажду плодами, которые произрастали там в изобилии, ибо этот остров, Мартин, был сущим земным раем.

Той ночью луна светила ярко, я направился к той песчаной косе возле лагуны, где лежали они оба, бледные и уже застывшие, и, хотя у меня не было никакого другого орудия, кроме его кинжала и обломка древесины, прибитого морем к берегу, мне все же удалось похоронить их под огромным перечным деревом у подножия скалы, похоронить обоих в одной могиле. Покончив с этим, я укрылся в сухой пещере рядом с водопадом, который с шумом обрушивался в озеро, и провел там ночь. На следующий день, тщательно исследовав остров и кое-как пообедав моллюсками, которые водились там в больших количествах, я уселся там, откуда было хорошо видно море, и принялся разглядывать этот кинжал с посеребренной рукояткой.

– С рукояткой в виде женщины?

– Да, Мартин. И вот, вспомнив, что в последний момент перед смертью Бартлеми упоминал этот самый кинжал, а также припомнив, какое бесчисленное количество раз во всех уголках открытого моря приходилось мне слышать историю Бартлеми и спрятанного им сокровища, я принялся вертеть кинжал в руках то так, то эдак. И вдруг, приятель, я почувствовал, как голова женщины повернулась; и так она поворачивалась и поворачивалась, пока не открутилась совсем и не показалась полость, в которой лежал свиток пергамента; и этот пергамент оказался не чем иным, как вот этой картой, помеченной тайными знаками. И