Имитация - Елена Эдуардовна Бодрова

Сажусь на кровати. Обхватываю колени руками. Меня трясет то ли от холода, то ли по другой причине. Замечаю, что приоткрыта форточка, хочу подняться и закрыть, но не поднимаюсь и не закрываю. Так и продолжаю сидеть скрючившись.

– Я не сплю? На этот раз не сплю? – шепчу. Вижу часы: четыре утра. Утыкаюсь в одеяло лицом. Оно теплеет от моего дыхания, становится почти горячим.

Наконец разгибаюсь. Набираюсь смелости зайти в ванную и умыться ледяной водой. Вода разбудит, если я все еще сплю. Плещу на лицо, на затылок, пальцы с трудом сгибаются, побелели. Скидываю тапки, чтобы ощутить ступнями холод кафельной плитки. Щипаю себе руки до боли. Вода льется и льется, долго смотрю на прозрачную, изменчивую струю.

Не сплю.

И папы нет. Напоминаю себе: он мне приснился. Он не смотрел в черное небо – это только сон. Он не звонил мне и не просил вернуться, не просил найтись, не говорил, что они – он и мама – очень ждут меня.

Я не видел папу лежащим в снегу. Но вдруг все так и было? Вдруг папе стало плохо, он упал в снег и лежал на забытой всеми улице, где никто не найдет, никто не поможет?

Вернулся в постель. Залез под одеяло и долго не мог согреться. Дрожали челюсти, зубы стучали друг о друга, не получалось сомкнуть плотно, чтобы перестали.

* * *

После тяжелой ночи, серым убогим утром вновь набрал номер, подписанный «Папа». Выяснить наконец, кто так пошутил. Узнать – и закрыть тему пропавшего и вернувшегося папы раз и навсегда.

Недоступен.

* * *

– Да что с тобой такое сегодня? – кричит Ирина Павловна. – Играешь еще хуже, чем обычно! Кто будет слушать голоса в фуге? Я? Они звучат одновременно, но они равноправны! Каждый важен!

Молчу в ответ. Я пытаюсь. Я стараюсь, черт возьми!

– Что ты сказал? – оторопело пялит на меня круглые глаза Ирина Павловна.

Оказывается, я произнес это вслух.

– Пусть я средний исполнитель, но я делаю все, что в моих силах. Лучше быть средним, чем не быть…

Я не договариваю, но так даже больше смысла.

– Всегда надо стремиться к лучшему! – раздраженно восклицает Ирина Павловна.

– Не всегда, – говорю я тихо. Не хочу препираться. Меня устраивает, когда я просто играю – не важно, средне или совсем плохо. Дайте мне просто играть! Это единственное, что спасает от внутренней пустоты. Игра на фортепиано глушит пустоту. Не заполняет, но глушит. На время. Пока играешь. Дайте же мне, черт возьми, просто играть!

– Играй! – вскрикивает Ирина Павловна обиженно и вылетает из кабинета. Значит, последнюю фразу я тоже произнес вслух.

И я играю. Полчаса играю, час. Ирина Павловна возвращается.

– Уходи, Королев. Сейчас следующий ученик придет, – унылым голосом сообщает она.

Я поднимаюсь со стула, собираю ноты.

– Не хочешь извиниться за свой тон? – спрашивает.

Я молча выхожу из кабинета.

* * *

Толкаю дверь, заглядываю внутрь.

– О, какой человек пришел! – Юрий Васильевич шаркает мне навстречу, улыбается. Я захожу. Он, как всегда, берет стул и приставляет к пианино. Мы усаживаемся плечом к плечу, и впервые за это утро мне становится чуть легче. Словно я тащил на спине два тяжеленных мешка, а теперь остался только один – вот так легче. Ненамного, но ощутимо.

– Полифония – это жизнь, – говорит Юрий Васильевич. Наверное, он замечает, что я не расположен разбирать фугу, не расположен задавать вопросы, как я обычно задаю. В общем, ни к чему не расположен.

– Пробовал в людном месте услышать сразу все звуки, какие там есть?

Я мотаю головой.

– А это интересно, попробуй. Из вроде бы разрозненных шумов складывается своеобразная музыка. Даже начинаешь распознавать отдельные темы. Например, разговор двух подруг звучит так: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Если не вслушиваться в слова. И вот эта тема проходит то справа от тебя, то слева, то сзади – в разных голосах. Имитируется. А на фоне этого бу-бу-бу появляется вдруг стук каблуков – противосложение.

Я задумался над этой мыслью.

– Полифония повсюду. Сама жизнь полифонична. Птица, например, не будет ждать, пока проедет ритмично стучащий трамвай, чтобы завести свою трель. Люди на улицах разговаривают одновременно. Да и множество шумов – транспорт, грозовые перекаты, смех и крики прохожих, мяуканье кошки – наслаиваются друг на друга, гармонируют или диссонируют. Одним словом, звучат.

– То есть жизнь – это большая фуга? – заговорил я, глядя на черно-белые клавиши. Жизнь часто сравнивают еще и с зеброй – почему не с клавишами фортепиано тогда?

– Да, жизнь похожа на фугу. Только голоса в ней появляются, не спрашиваясь, по воле случая.

– Слово «фуга» переводится как «бег». Это бег людей? От себя? От других? От боли?

– Можно и так, – кивнул Юрий Васильевич. – От себя и от других – это, по сути, и есть от боли. А от боли бегут, только если очень боятся ее.

– Разве можно не бояться боли?

– У некоторых получается. Мелодия боли всегда диссонирует с нашей собственной. Это пугает. Но можно ведь подобрать мелодию, которая будет гармонировать, да?

– Не знаю.

– Именно этим занимаются композиторы.

– Я думал, они сочиняют музыку.

– Они подбирают для своей боли подходящую мелодию. Творчество – лучшее лекарство.

Я ничего не ответил. Юрий Васильевич тоже помолчал немного. Он смотрел на меня сбоку, как будто оценивая или наблюдая.

– Вот и ты займись сочинением своей мелодии. Которая ляжет в основу фуги.

– Я уже сочинил тему.

– Вот как? Покажешь?

Отрицательно мотнул головой:

– Покажу, когда сочиню фугу полностью. Только так.

– Понимаю, – кивнул Юрий Васильевич.

– Хочу написать стреттную фугу. А стретты в жизни бывают?

– Конечно.

– И что они означают?

– А как думаешь ты сам? – Юрий Васильевич с интересом посмотрел на меня.

– Ну, я думаю, поскольку стретта – это когда тема в одном голосе настигает тему в другом. Стретта похожа на… встречу двойников.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Юрий Васильевич. – Пожалуй, похожа. Только в жизни двойника так просто не встретишь. Да и не к добру эта встреча.

Я решительно встал с места.

– Сейчас же пойду сочинять.

– Вот и молодец. – Юрий Васильевич тоже поднялся, держась за спинку стула трясущейся рукой. – Подожди, Илья, минутку. – Он стал копаться в своей сумке советских времен. Зашелестел пакет. Юрий Васильевич выудил несколько конфет и пару маленьких круглых печений.

– У меня сын умер одиннадцать лет назад. Помяни. – Он протянул мне горсть.

Комната крутанулась вокруг моей головы, перехватило дыхание. Взялся за край учительского стола, чтобы не потерять равновесия. Надо что-то сказать. Боже, я