Имитация - Елена Эдуардовна Бодрова

Подставил ладони ковшиком. Юрий Васильевич ссыпал мне конфеты.

– Это… мне жаль.

– Да, – сказал он в ответ.

И я очень быстро вышел за дверь. На автомате добрался до первого этажа, взял ключ от какого-то кабинета, снова поднялся, отпер дверь, зашел. Выдохнул.

Значит, композиторы подбирают для своей боли подходящую мелодию? Мне захотелось сочинить такую фугу, чтобы хватило не только мне, но и Юрию Васильевичу с его болью. Возможно ли это?

Раскрыл нотную тетрадь на странице, где была записана тема.

Сочиню фугу сегодня же. Полностью.

* * *

Когда я закончил, стемнело. Это, конечно, пока черновик. Кое-что придется исправить, а кое-что и выкинуть. Но факт: я сделал это. Сочинил свою фугу. Трехголосную, со стреттами и ракоходом. И даже с кодой.

Оглядел три страницы моей фуги с неведомым ранее чувством.

«Полифония – это жизнь», – сказал Юрий Васильевич. Да, пожалуй. А эта фуга – неаккуратная, со множеством перечеркнутых и заново выписанных нот – моя жизнь. Здесь есть отец. Тема в басовом голосе. Есть я – в теноровом. Сначала у меня звучит отец – ведь он был до меня. А только потом я, сразу после него. Интермедия – это Вика и мама вместе. Начинается она эмоционально, с широкого скачка – мама, а продолжается хладнокровным поступенным движением мелодии вниз – Вика. Я еще не забыл ее вчерашний взгляд, направленный куда-то мимо, и ровный, как у робота, голос.

Дальше следуют стретты. Они наползают одна на другую. Не успевает тема дозвучать в одном голосе – появляется в другом. Как отражение в зеркале. Не в обычном, а как в парке аттракционов. Где глаза расплываются, а зубы выпячиваются. У моей темы тоже выпячиваются зубы.

Зазвонил телефон, и я аж подпрыгнул. Отвык от него.

– Привет, ты где?

– Гена, я в консерватории. Сочинил фугу!

– Всю? Ну, то есть я хочу сказать, полностью? От начала и до конца?

– Да.

– Ну ты крут!

– Спасибо, Гена, – улыбаюсь я. В трубке какая-то заминка, шелест, а затем тишина.

– Гена?

– А я звоню, – говорит он, а голос, как из подземелья, далекий, – звоню сказать, что уезжаю.

– Что? Куда?

– Да так. По родственным делам надо. В общем, дядя умер.

– Боже… мне жаль, – говорю во второй раз за день.

– Мы едем вместе с мамой. Ну, у меня просьба. Илья, может, ты не откажешь поливать цветы, пока нас не будет?

– Конечно.

– Сможешь?

– Да.

– Тогда давай я ключ тебе занесу? От квартиры. Мы уже завтра уезжаем.

– Надолго?

– На неделю, наверное.

Гены не будет на мой день рождения. Жаль.

– Я сам зайду к тебе, жди через полчаса, – сказал я.

В голове звучала фуга, пока шел. Стретты следовали друг за другом, одинаковые дома по обеим сторонам улицы тоже следовали друг за другом. Мне было весело. Без причины. Или потому, что наконец сочинил свою фугу – вот так легко, за один присест.

* * *

Гена показал мне цветы в комнате и на кухне.

– Вот этот вообще через день поливать надо, а то засохнет. Мама его очень любит, – показал Гена на растение с маленькими ярко-зелеными листиками. – Извини, попросить больше некого.

Гена покраснел.

– Мне не сложно, – сказал я, разглядывая растение, которое поливать через день. Попытался запомнить его внешний вид. Я с растениями не очень дружу. – Давай-ка поставим его отдельно, – предложил я и сдвинул горшок к левому краю окна.

– Вот, а остальные два раза в неделю. Ну, то есть после того, как мы уедем, надо будет прийти во вторник и в пятницу, полить. Просто мама очень беспокоится о цветах, как они тут без нас, – снова замялся Гена.

Когда инструктаж был окончен, я сыграл ему фугу.

– Круто, – сказал Гена. – А я свою никак не закончу.

Он раскрыл потрепанную нотную тетрадь и ткнул пальцем в строчку.

– Застопорился на начале среднего раздела.

– Давай посмотрим. – Стал наигрывать Генину фугу. Сегодня я был расположен помочь ему с чем угодно – хоть с цветами, хоть с фугой. Ощущал легкость, так не похожую на обычное мое состояние в последние дни.

* * *

Моя комната как будто дышит. Ветер трогает внешний подоконник, и он гудит, как огромный вдох. А внутри – душно. Как будто комната поглотила весь воздух. Легкости я больше не ощущал. И окно не открыл, чтобы впустить воздух. Передо мной на столе лежали сладости, которые дал мне Юрий Васильевич – помянуть сына. Я их принес в пакете вместе с нотами. И выложил на стол.

Конфета.

Снова конфета фабрики, где работал отец.

Я сел на кровать.

Я не сомневался, что внутри загадка. Не надеялся больше увидеть пустой фантик. Это не совпадение, как я думал раньше. Не может быть совпадением.

Надо развернуть.

Быстро разворачиваю, чтобы не успеть передумать.

«Лабиринты жизни

Заберут тебя.

Кто из нас исчезнет?

Ты иль я».

– Бессмыслица какая-то, – проговорил я вполголоса. Смял фантик. – Дурацкие шутки. Кто за этим стоит? Я выясню. Что ему надо от меня? Кому я нужен, пианист-неудачник? Чей номер у меня в телефоне? Это просто шутки. Злые шутки. Зачем? Ведь хорошее настроение было. Я фугу сочинил. За один день. Всего один день, и фуга готова. Не такой уж я неудачник.

Приговаривал, а самому не давало покоя одно слово. Одно единственное. Старался заглушить его, но не получалось.

«Лабиринты».

Мои сны и то, что случилось со мной, когда мне было восемь, связано с зеркальным лабиринтом. Но как он может «забрать» меня? Он же разбит. Я видел осколки. Я ходил по осколкам. Лабиринта больше нет.

Или это случилось тогда, одиннадцать лет назад?

«Одиннадцать лет назад у меня умер сын – помяни».

Со мной ничего не случилось. Папа потерял меня из виду, а потом нашел. Парень, который был со мной в лабиринте, подсказал, где меня искать. У будки со сладостями. Я был там. Папа нашел меня.

«Я нашел тебя, Костя».

Нет!

«Одиннадцать лет назад у меня…»

Не надо.

Голова закружилась или комната – я не разобрал.

Стискивал виски ладонями – не помогало.

«Здесь что-то не так», – билась мысль. Опять это ощущение, словно меня истязают, а я не могу сопротивляться.

– Это розыгрыш. Это шутка, – повторял я вслух. – Глупый розыгрыш.

Повторял, пока не начал захлебываться этими словами – «шутка» и «розыгрыш».

Набрал номер того, кто подписан «Папа».

Недоступен.

– Нельзя поддаваться. Я не испугаюсь.