Имитация - Елена Эдуардовна Бодрова

Отнял ладони от лица и первое, что увидел, – черные лапы на потолке. Они всегда здесь. В детстве я их боялся, сейчас – нет. Но они всегда здесь. Они вечные. И они поглотят меня. Если уже не…

– Это не его номер.

– Что? – не понял я. Посмотрел на маму. Она сидела на полу, опершись локтем о матрас. С моим телефоном в руке.

– Подписано «Папа», но номер не тот. Я помню номер наизусть. Это другой.

– Что?

Забрал у нее телефон. Тупо уставился на ряд цифр. Они подпрыгивали и изгибались под моим взглядом.

– Кто так шутит с тобой, Илюша? – озабоченно спросила мама.

– Шутит?

– Кто вбил свой номер и подписал его «Папа»?

– Что?

– Кто-то пошутил, – сказала мама. Она смотрела на меня со все возрастающим беспокойством. – Не волнуйся, Илюша. Это просто шутка. Ни стыда ни совести у человека: вот так взять без спроса чужой телефон! И не просто взять, а ради злой шутки!

Я молчал. Переводил взгляд с мамы на цифры и обратно.

– Хочешь, я позвоню этому горе-шутнику и узнаю, кто он? – предложила мама.

– Нет.

– Принесу свой телефон и позвоню. – Она поднялась.

– Нет!

Внутри меня что-то разбилось. Раскололось на мелкие куски, как зеркальный лабиринт в парке аттракционов. Я даже почти услышал звук – дринннь. Такой длящийся эхом звук.

«Брошены кости, разбиты зеркала».

Это был не папа. Точно не папа.

– Я сам выясню.

– Посидеть с тобой? – Мама положила руку мне на плечо.

– Нет.

* * *

В полночь разблокировал телефон. Нажал на зеленую трубку.

Гудки.

Гудки.

Гудки.

Тишина. Ответили?

– Алло? – сказал я тихо. – Кто это?

Тишина. Секунда. Две. Три. Четыре.

Пять.

– Я тот, кого ты боишься. Сыграем в четыре руки?

Гудки.

IV. Интермедия

(Отрезок фуги между проведениями темы. Место интермедии там, где временно приостанавливается проведение темы)

* * *

Два часа ночи. Лежу с открытыми глазами. Даже не разделся. Ворочаюсь на вымученном, мятом покрывале. В раме окна одинокая звезда на черном небе, крупная, как пуговица.

Сажусь на кровати.

– Лучше прогуляться, – говорю себе, хотя на дворе ночь. – Немного пройдусь, чтобы лучше спалось.

На улице огибаю углы домов – почему-то много углов, – шагаю по потрескивающему ледяной пленкой тротуару. Прохладно раздувает волосы, удивляюсь, что не надел шапку. Удивляюсь тому, как целенаправленно иду. Кажется, меня несет ветром и нет-нет да и размажет со всей силы об угол дома, но я уворачиваюсь от углов.

Становится темнее или меньше фонарей. Воздух ледяной, как будто мир открыл форточку нараспашку. Ноги несут меня все дальше от дома, я уже не уверен, в какой он стороне. Улицы сужаются, здания обступают с двух сторон в странном стремлении сойтись, соприкоснуться стенами и, наверное, задавить меня между собой. Окна не горят – ни одного светлого окна. Дома похожи на спичечные коробки. Хочу посмотреть название улицы, по которой иду, но табличек нет. Снова та безымянная. И снова я не знаю, как сюда попал, не знаю, как отсюда выбраться.

Почему-то хочется закурить, хотя не курю. Останавливаюсь, поднимаю взгляд – небо ровно черное, словно застеленное покрывалом, и даже той звезды, которую я видел из окна, нет. Вдалеке дымит труба – город курит сигарету. Но даже дым, падая в это черное небо, мгновенно растворяется, словно его и не было. И я благодарен себе, что не умею летать, я не растворюсь в черном.

Внизу, по краям тротуара, – белое. Через дорогу на белом что-то черное. Я бегу, я перебегаю дорогу, я бегу медленно, как в кино, я бегу почти на паузе. Как во сне. Когда наконец оказываюсь на другой стороне дороги, вижу, что в снегу лежит человек. Мужчина. Его лицо пурпурного цвета, и я не понимаю, то ли это от света фонаря, то ли по другой причине. Наклоняюсь и трясу его за рукав. Никакой реакции. Он мертв? Вглядываюсь в лицо, чтобы определить. Глаза закрыты. Кожа красная, на щеках почти фиолетовая, как будто обваренная в кипятке или, наоборот, подмороженная. Рот едва приоткрыт. Видны зубы верхней челюсти, ровный белый заборчик зубов. На мужчине нет шапки. Оглядываю его всего: куртка непонятного темного цвета – или синего, или зеленого, или черного, темные джинсы, ботинки. Руки раскинуты в стороны, как будто его толкнули, он пытался удержать равновесие, но не смог, упал. Что с ним случилось?

«Надо позвонить в „скорую“», – думаю. Сую руку в карман – в один, в другой, но телефона не нахожу. Оставил дома? Впопыхах не взял? Опять не получится позвонить в «скорую».

Я озираюсь: может, есть кто? Может, помогут? Улица пуста. Опять.

Что-то не так. Я не понимаю сразу, но явно что-то не так. Снова оглядываю мужчину. Лежит неподвижно. Смотрю на небо – черное. По сторонам – пусто, никого, только дома, напоминающие спичечные коробки. Окна темны. Что-то здесь не так. Опять.

– Опять, – повторяю вслух. Пробую слово губами, языком: опять. Вот оно, смутное ощущение тревоги. В одном-единственном слове – «опять». Почему я так сказал? Эта улица… я ее видел. Но когда? Я был здесь. Я видел мужчину. Он так же, как и теперь, лежал в снегу. У меня не было телефона, чтобы позвонить в «скорую».

Черт, все это уже было, но почему-то с трудом вспоминается.

Снова смотрю на мужчину в снегу. Не смогу ему помочь – все это уже было, и я знаю, что не смогу помочь. У меня снова нет с собой телефона. Смотрю на его лицо – жив ли он? Его лицо… это…

Пытаюсь приблизиться, чтобы взглянуть на лицо еще раз. Я же не отходил от него, – почему приходится так долго и муторно возвращаться, словно прорываться сквозь невидимую прочную пленку?

Иду, задыхаюсь так, словно бегу. Это же…

Я почти рядом. Почти дотрагиваюсь до его руки. Почти знаю, что он жив. Папа.

– Сигаретки не найдется?

Оборачиваюсь. Трое парней глядят на меня, как один.

– Там папа.

– Где? – улыбается тот, что посередине. Я вижу его узкие желтые зубы. Два других, по бокам, взирают голубыми неподвижными, словно кукольные, глазами. Стоят истуканами, две вытянутые глыбы.

Я отворачиваюсь от них. В снегу – папа. У него красное лицо. У меня нет телефона, чтобы вызвать «скорую». Он пропал девять лет назад. Он лежал здесь все это время? На несуществующей улице? Поэтому никто не мог его найти? А я всякий раз здесь оказываюсь без телефона. Я не могу его спасти. Я не могу вызвать «скорую». Папа неподвижен.

– Ты не слышал