Имитация - Елена Эдуардовна Бодрова

не было ветра из-за деревьев, плотно насаженных по периметру парка. Солнце днем делало из снега лужи, а ночью зимняя прохлада подмораживала, и они покрывались корочкой льда. В одной из луж потонул билет. Я выудил его двумя пальцами. Билет сразу прилип к моей руке, как будто соскучился по человеку. Красные цифры и название аттракциона – «Зеркальный лабиринт».

Я огляделся. Где он был, я не помнил. Пошел наугад по дорожке из бетонных плит. Вокруг – обломки старых радостей; ржавое, никому не нужное детство, пожранное унылыми зарослями, опутанное лысыми гибкими ветками.

Колесо обозрения, на которое смотрел папа, когда я катался на «Веселых горках», повалено и разобрано на части. Глыбы-кабинки точно черепа, несущая конструкция – обглоданные временем кости.

«Кости брошены».

Сунул руки в карманы и пошел дальше. Вроде бы лабиринт располагался рядом с какой-то будкой. В ней то ли продавали билеты, то ли торговали сладостями.

Желтая облупленная будка была почти полностью заслонена выгнутой, похожей на шею огромного животного частью колеса обозрения. Но я нашел. А рядом с ней – осколки. Ковер из осколков.

«Разбиты зеркала».

Немалая площадь плотно покрыта грудой расколотых зеркал. Я не удержался, взглянул на это с высоты своего роста.

«Плохая примета – смотреться в разбитое зеркало», – вспомнил.

Зеркальное полотно причудливо рвало на куски реальность. Небо – ошметки облаков, голубо-серые обрезки, а мое лицо – картина Пикассо. Может, так он и писал свои полотна?

Ступил на зеркальный ковер смелее. Под ногами жалобно хрустнуло. Сделал несколько шагов и остановился. Разглядывал отражение. Точнее, много отражений – десятки или даже сотни, – они не складывались в единую картину. Мой правый глаз растекался, задевая ухо, а волосы наползали на улыбающиеся губы.

Улыбающиеся? Потрогал свои губы, но не понял – я улыбаюсь? Потрогал щеки. Опустил взгляд. Нашел ровный осколок, поднял, заглянул в него. Мое лицо. Я не улыбаюсь. Может, от сравнения увиденного с картинами Пикассо мне стало смешно, я улыбнулся и сам не заметил?

Сошел с разбитых зеркал.

Рядом с будкой сел на ветхую скамейку. Попытался вспомнить, как мне было весело, когда мы с папой бывали здесь по выходным. Не получилось. На ум приходила только моя улыбка в отражении стен зеркального лабиринта – одиннадцать лет назад, в одну из суббот. В день, когда меня похитили.

Стоп. Не похитили, а потерялся. Папа обегал весь парк, спросил у того парня, с которым я вошел в лабиринт. Он спокойно ответил, что видел меня у будки со сладостями. И папа нашел меня. Он долго меня обнимал. Он плакал, хотя мне всегда запрещал: не мужское это дело – плакать. У будки со сладостями. Которая… она… Рядом со мной. Я сижу возле нее. В двух шагах от лабиринта.

Папа обегал весь парк… А потом тот парень сказал ему, что видел меня у будки. Которая в двух шагах от лабиринта.

«Она совсем рядом с лабиринтом. Будка. Совсем рядом». Мысли стали вязкими. Слова растягивались, как звуки испорченной пластинки.

Стоп, хватит.

Я вытащил из кармана телефон. Надо включить его хотя бы. Вдруг кто-нибудь искать меня будет? Даша, например. Или Гена. Или мама. Надо включить.

Загорается значок заставки, звучит короткий сигнал запуска системы.

Открываю вкладку «Последние вызовы».

«16:44. Папа».

* * *

Смотрю на часы в уголке дисплея. Когда дисплей гаснет, я снова активирую его прикосновением.

Проходит полчаса, а я все сижу на скамейке, не в силах решиться.

Еще через двадцать минут поднимаюсь со скамейки и ухожу.

* * *

Когда появляюсь в прихожей, ко мне никто не выходит. Снимаю куртку и обувь. Слышу голос Вики:

– …только о нем и вспоминаешь!

– Неправда, Вика. Успокойся. У меня была бессонная ночь. И днем не смогла заснуть… Какие-то звуки в коридоре. Илья, наверное, пришел.

– Илья, Илья! Кроме Ильи, для тебя никого не существует! Только о нем и думаешь!

– Перестань!

– Давно пора двигаться вперед, а не жить прошлым. Мама, у тебя есть я!

О чем это она?

В прихожую выходит мама.

– Привет, Илюша.

Порываюсь уйти в комнату, пытаюсь протиснуться в узком дверном проеме мимо мамы, но она берет меня за локоть и едва сжимает, словно хочет остановить, а не хватает сил. Почему-то от этого прикосновения жжет глаза и перехватывает горло.

– Давай поговорим, Илюша, – слабым голосом произносит мама.

Вика смотрит на меня недобро.

– Давай.

Мы идем на кухню, Вика остается в коридоре. Она замирает там. Я прислушиваюсь, думаю, различу шаги, звук закрываемой двери, но ничего не происходит. Как будто исчезла.

– Илюша, не делай так больше.

– Хорошо, не буду, – говорю я пришибленно. Сижу на табуретке и гляжу в пол, как в детстве, когда меня ловили на хулиганстве.

О чем говорить дальше, не знаю. Вроде все уже сказано.

– Я испугалась.

– Да.

– Не спала всю ночь.

– Я понял, мама.

– Не теряйся больше.

На душе у меня неуютно и хочется плакать.

– О чем говорила Вика? Что это значит, что ты меня вспоминаешь, а надо двигаться вперед?

– Я вспоминала о тебе сегодня. Каким ты был маленький. Помнишь, когда тебе было восемь…

– Не надо, мама, – низко опускаю лицо, чтобы она не видела, что чуть не плачу, – снова это вспоминать.

– Ты исчез.

– Не надо.

– Отец обегал весь парк. Потом ему подсказал…

– Тот.

– …что ты у будки со сладостями.

– Я был у той будки сегодня.

– Тогда он тебя нашел.

– Она рядом с лабиринтом.

– И привел домой.

– Будка в двух шагах от лабиринта!

– Илюша, не кричи…

– Если бы я действительно был там…

– Что с тобой, Илюша?

– …папа нашел бы меня сразу!

– Успокойся, сынок.

– Что это значит, мама?!

– Не волнуйся, дай мне свои руки.

– Что, черт возьми, это значит?!

Мама обхватила мои руки. Я рыдал. А в дверях стояла Вика с непроницаемым выражением. Она смотрела куда-то мимо меня в одну точку.

– Мама, перестань, – сказала наконец Вика, не отрывая взгляда от невидимой точки. – Оставь его.

Я закрылся ладонями, чтобы не видеть Вику.

– Мама, перестань, – повторила она ровным голосом. – Оставь. Пусть им займется специалист.

Кто-то взял меня под руку и потянул вверх. Я поднялся и послушно поплелся, куда повели. Меня усадили на что-то мягкое. Кровать. Потом надавили на плечо, чтобы я лег. Я не отнимал ладоней от лица. Хотел, чтобы они насовсем приросли – ничего не видеть, не слышать, не чувствовать.

– Мы оба просто устали. Нам надо отдохнуть, – услышал я мамин голос совсем рядом.

– Мне звонил папа, – выговорил я в ладони.

– Что?

– Мне звонил папа. Тогда еще. Я говорил тебе, помнишь?