Где начинается Европа - Тавада Ёко

Язык, на котором я рассказываю о Европе, тоже европейский. Не только язык, но, пожалуй, и аргументация, и интонация принадлежат не мне, а Европе. Я воспроизвожу Европу в Европе. Едва начав говорить о Европе, я повторяю ее. Именно поэтому я умолкаю. Нужно придумать другой способ обращаться с ней.

Гость

I

Однажды, зимним днем – у меня было воспаление среднего уха, – я шла по подземному переходу от трамвайной остановки к торговой улице. На три часа был назначен прием у отоларинголога, чей кабинет располагался в конце этой улицы. Интересно, сколько сейчас времени? На киоске у перехода я заметила часы. На циферблате не хватало тройки и семерки. Стоящий рядом мужчина вынимал из ящика с инструментами недостающие цифры, чтобы прикрепить их к часам. Женщина в киоске крикнула ему, как, дескать, здорово, что снова можно узнавать точное время. Вдруг мне показалось странным, что цифры расположены по кругу, ведь обычно их пишут слева направо.

Спустившись в переход с искусственным освещением, я вспомнила, что так и не посмотрела, который час. В тот день в переходе работал блошиный рынок. Люди, продававшие разные вещицы по обе стороны прохода, будто выпали из сна. Их голоса эхом отзывались вдали, а силуэты были размыты. Накануне ночью мне снилась то ли блоха, то ли рынок. Когда я проснулась, ухо болело так, что казалось, будто в нем скачет блошка. Сразу вспомнился рассказ, в котором у девушки разболелось ухо во время поездки на карете. Уже не помню, была она главной героиней или это боль придала ей вес в моих глазах. Мать и возлюбленный залили девушке в больное ухо воду, несколько раз подвигали ее голову из стороны в сторону и вылили воду. Из уха выпрыгнула мокрая блоха. Девушка потеряла сознание, мать позвала на помощь, а возлюбленный ловко схватил блоху – свою добычу – кончиками пальцев и отправил ее прямиком в рот.

Блошиный рынок выглядел как словарь с картинками. Пол был усыпан мелочами из меди, цветного стекла, резины, бука, бумаги, нейлона и других материалов. На стенах с афишами концертов и демонстраций прошлых лет висели куртки и пальто на продажу. Их тщательно выстирали, некоторые даже отутюжили и снабдили новыми пуговицами, но я всё-таки замечала неприметные следы бывших владельцев. Следы эти внушали страх. Я боялась вовсе не какой-то заразной болезни, я боялась чужих историй. Например, в глаза сразу бросилась одна темно-серая куртка, напомнив о соседе, о жизни которого я не имела ни малейшего представления, хотя знала его уже лет десять. У него была похожая куртка с видавшим виды левым карманом. Что он там носил? Он выходил из дома каждое утро и возвращался вечером в шесть. Я знала лишь, как называется банк, в котором он работал, и на этом всё. Иногда из его квартиры доносился запах подпаленных волос.

Слева меня окликнул хриплый голос – вежливый и вместе с тем грозный. Надо не «просто посмотреть», а примерить. Куртка мужская, но на меня тоже отлично сядет. Я ничего не ответила, не прикоснулась к куртке и не двинулась с места. Через какое-то время подошел худощавый мужчина с футляром для гитары. Он остановился, поставил футляр и, не раздумывая, натянул куртку. Очевидно, страха перед бывшим владельцем у него не было. Тогда я еще не подозревала, что даже фабричные куртки могут рассказывать чужие истории и вовсе не похожи на чистый лист бумаги. Следы искусно зачищены, хотя иногда всё же случайно обнаруживаются. Однажды, не заметив в магазине ничего подозрительного, я купила радиоприемник, который при включении дома издал странный звук. Он походил на хриплый мужской вопль. Затем раздался короткий скрежет. Я изучила прибор под лупой и обнаружила в кнопке переключения ноготь. Он врос в черный пластик, словно окаменелость. Вероятно, машина вышла из-под контроля и во время работы на конвейере сборщик потерял ноготь, а может, и весь палец. Нападение машины, скорее всего, посчитали несчастным случаем. Палец обнаружили и извлекли во время отбраковки, а вот ноготь так и остался незамеченным. Я выковыряла его перочинным ножом и закопала во дворе. С тех пор посторонних шумов радиоприемник не издает.

На блошином рынке даже не пытаются скрывать чужие следы. Плюшевые игрушки с примятыми мордашками таращатся с насмешкой, негодованием или ухмылкой. Романы с выцветшими обложками покрыты пятнами кофе и жирными отпечатками пальцев первых читателей. Книги всегда помнят своих читателей, а вот те легко забывают, о чем читали. Однако больше следов на предметах меня интересовало то, как их раскладывали. Утюг соседствовал с подсвечником, как будто их что-то связывало. Мне даже пришло в голову, как это объяснить: утюг производит тепло, а подсвечник – свет. Оба заменяют солнце, которого в подземном переходе не видно.

В уши тоже никогда не проникает солнечный свет. Внутреннему миру не хочется, чтобы даже отоларинголог светил туда фонариком. Дело в том, что барабанные перепонки воспринимают звуки только в темноте. Интересно, сколько сейчас времени? Я успею к врачу? Рядом лежали коньки и часы, словно проверяя, угадаю ли я, что их связывает. Я долго стояла там, пока не придумала: и коньки, и часы движутся по кругу. Когда фигуристки выполняют вращение, коньки кружатся вместе с ними. При этом сами фигуристки напоминают кукол из заводной музыкальной шкатулки.

В конце перехода между черным зонтом и ножной швейной машинкой я обнаружила книгу. Не знаю, почему она мне сразу приглянулась. Я взяла ее в руки и почувствовала легкое тепло в ладони. Буквы на суперобложке располагались не слева направо, а по кругу. Я спросила продавца, какой это язык: ни на одном из известных мне языков по кругу не пишут. Он пожал плечами и ответил, что это не книга, а зеркало. Я бросила взгляд на вещицу, которую он назвал зеркалом.

– Даже если это не книга, – согласилась я, – мне в любом случае интересно узнать о надписи.

Мужчина хмыкнул и произнес:

– В наших глазах вы всё равно что эта надпись. Поэтому я и сказал о зеркале.

Я почесала лоб слева направо, пытаясь переписать свое лицо.

II

Ушной доктор Меттингер приоткрыл дверь и ждал меня в кабинете. Как и все врачи города, у которых я наблюдалась, он тоже хотел говорить со мной наедине за закрытыми дверями, будто у меня болезнь, о которой никто, кроме него, не должен знать. Я застыла у порога, не решаясь сделать шаг, хотя уже почти привыкла оставаться в помещении один на один с незнакомыми мужчинами,