Где начинается Европа - Тавада Ёко

– Я не туристка, никакого кошелька в боковом кармане у меня нет. Оставьте меня в покое!

Полицейские всегда хотят как лучше, из-за этого я теряю терпение.

– Я не туристка, я…

Тут я не знала, что сказать. Владелец американского паспорта – американец, владелец европейского паспорта – не обязательно европеец. Человек рождается либо европейцем, либо кем-то другим. Нельзя стать европейцем постфактум. Поэтому я никогда не запрашивала европейское гражданство. Итак, что же делать с полицейским, который хочет защитить меня от воров?

– Я не туристка, я тут живу. Как назвать людей, которые проживают в Европе? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Мигранты? – спросил он неуверенно.

Индийские цифры[32] мигрировали на запад. На западе их заимствовали арабы и распространили по Европе. С тех пор в Европе быстро считают. Сразу видно, у кого больше или что лучше.

Городская электричка в сторону Фридрихштрассе пришла вовремя.

– У нас поезда всегда ходят по расписанию, – произнес стоявший рядом старик.

Наверняка он думал, что я принадлежу к другой группе, и у НАС-то поезда опаздывают. Женщина с короткими рыжими волосами, стоявшая перед нами, повернулась и возразила:

– Неправда. Поезда тут постоянно задерживаются!

Двери открылись.

– Где? – спросила я. – Где они ходят по расписанию и где задерживаются?

Ответа не последовало. Двери автоматически закрылись.

Секуляризованное расписание поездов не позволило мне прибыть загадочно. Мне нравились цифры, хотя считала я плохо. Из-за этого в начальной школе осталась на второй год. Алгебра у меня хромала. Слово «алгебра» воспринималось на слух как название рептилии. С астрономией тоже были проблемы. Если бы не арабские науки, учеба в школе далась бы мне легче. Моими любимыми предметами были каллиграфия и музыка. Конечно, есть и арабская каллиграфия, но мы занимались только восточноазиатской. Арабская музыка тоже существует, но мы изучали европейскую и немного японскую. Первые хорошие оценки в школе я получила за работу об Иоганне Себастьяне Бахе.

На берегу Шпрее жил чешуйчатый дракон[33] с ворот богини Иштар. Я приходила к нему каждый раз, когда бывала в Берлине. Глаза у него рыбьи, а тело кошачье. Передние лапы напоминали львиные, а задние были явно орлиными. Из головы торчал рог и два изогнутых уха. Язык у него разделен на три части, он мультилингв. Отсюда недалеко до его родины. Так, он пешком прошел путь от Ближнего Востока до Берлина и получил прозвище «Шагающий дракон».

«Перебралась в Америку: типичный способ покинуть Европу. Думала, ветер в Вашингтоне свежее, чем в Берлине? Что за вздор! Тамошний ветер, возможно, еще неделю назад был в Берлине, тот же самый ветер. Нет смысла эмигрировать».

Стройки без конца, стройки везде, стройки с крышами и стенами: они стояли у меня на пути. Стройки делают наши города современными и неудобными. Я пыталась пробираться сквозь них, не жалуясь.

«Ты хочешь содрать старые ярлыки со своей воспаленной спины, чтобы доказать: кожа под ними светлая. В Америке у тебя больше нет сорбской[34] идентичности, есть новая, европейская».

Воды Шпрее разделялись и огибали Музейный остров. В них отражалось дополуденное хмурое небо. Окажись эти воды под лучами египетского солнца, они тут же засияли бы плачущей синевой. Как дракон на воротах богини Иштар. В Шпрее текут воды Нила. Истории их жизней сливаются воедино.

Oranienburger Tor, Ischtar Tor, Hallesches Tor: у первых ворот я съела лепешку с овечьим сыром, у вторых поздоровалась с ближневосточным драконом, а у третьих пересела на ветку U1. Она доставила меня к американскому посольству.

«На прошлой неделе я ехала ночным поездом, свободных спальных мест не было, поэтому от Средиземного до Северного моря я пересекала Европу в вертикальном положении. Из окна я видела полную луну. Она очень долго бежала за поездом. Это европейская луна, но через шесть часов она уже была у тебя. На следующей неделе я запрошу рабочую визу на четыре месяца и приеду в гости – посмотреть, что ты там нашла. Но оставаться не буду, поеду обратно в Европу».

Слова «обратно в Европу» я произнесла безэмоционально, потому что Европа – это игра для ума, а не принадлежность.

Я вышла из метро, не доезжая до станции Onkel Toms Hütte[35]. У посольства дежурил охранник крупного телосложения, который, казалось, сошел со страниц рассказа Кафки. При оружии, волосатый, а говорил, как германист-первокурсник из Оклахомы.

– Что вы хотите?

– Я хочу подать документы на визу.

– После 11 сентября посетителей в здание не пускают.

– Да, знаю. Но можно оставить документы у вас. Верно? Так сказали по телефону.

– Да. Документы с собой?

Я протянула большой открытый конверт.

– Так много? Почему так много?

– Чтобы получить временную визу, надо доказать, что я не собираюсь переезжать в США.

– Почему вы не хотите переезжать в США? – спросил охранник. – Почему вы хотите вернуться в Европу?

Я молча сунула ему в руки конверт. Он меня не понял. Визовые офицеры тоже не поймут. Тот, кто однажды выбрался из Европы и попал в Америку, обратно уже не хочет. Потому что Европа – сиамский близнец Ближнего Востока.

Я пересела на линию U7. Мать моей подруги-сорбки жила в районе Нойкёльн. Она попросила передать дочери домашние соленые огурцы и салями. В Америке же всё вестернизированное, одни суши-бары да тому подобное, никакой настоящей традиционной восточноевропейской кухни. Женщина была одета в коричневый шерстяной свитер. Глаза глубоко посажены, на лице узнавалась улыбка дочери.

– Передайте моей дочке большой привет и скажите, чтобы скорее возвращалась.

Я вышла из неприметного дома с квартирами под съем, который ни за что не нашла бы без адреса снова.

Под подошвой ощущалась брусчатка. Черный камень блестел, будто его намочили. По брусчатке было не понять, где я. Потянуло углем, запах мог быть родом из восьмидесятых. В те годы я иногда проводила ночь в Кройцберге, а на следующий день улетала в Москву более выгодным рейсом. Тогда Берлин пах иначе. Однажды какой-то ребенок поднимался по лестнице из подвала с углем. Он споткнулся, и из ведра высыпалась целая куча черных угольных палочек. Они разлетелись в танце со звуком, напоминающим игру на ксилофоне, и испачкали всю лестницу. Скоро придут взрослые и зададут трепку. Внезапно я погрузилась в воспоминание, будто сама была тем ребенком. Из киоска доносились мужские голоса, говорящие по-турецки. На дороге судорожно сигналили два автомобиля. С моего места дорожных знаков видно не было. На рекламной тумбе висел огромный плакат с обнаженным мужчиной. В руке он держал флакон с парфюмом. У тумбы сидела женщина