Где начинается Европа - Тавада Ёко

Ксандер обеспокоенно произнес:

– И всё же свет играет на вашей коже не так, как на нашей.

Меня поразило, как он выделил слова «вашей» и «нашей». Непонятно, чего он добивался: если ему действительно так важно быть «белым», то логичнее утверждать, что у так называемых белых кожа по цвету не как бумага и что общие черты этих «белых» следует искать совсем на другом уровне.

Он погладил левой рукой правую, словно пытаясь убедиться в том, что кожа действительно белая.

Я возразила:

– На любой коже, на любом человеке, в любой месяц и в любой день свет играет по-разному.

Нет цвета без света: когда находишься в темноте, не наделяя ее дурными свойствами, можно отучить взгляд от привычных образов.

Зрительное восприятие не требует от нас особых усилий, поэтому в большинстве случаев мы предпочитаем оставаться пассивными. Поддаваясь лени, мы переносим словесные образы на визуальную сферу вместо того, чтобы переводить игру света в игру языка. «Он черный», – говорит нам мозг, и вот глаза уже не в состоянии воспринимать кожу такой, какая она есть на самом деле.

2

Не имея привычки обращать внимание на цвет волос и глаз, я толком не замечала, что днем европейцы, в отличие от меня, отсвечивают другими оттенками.

Резко бросалось в глаза, однако, то, что европейское тело непременно ищет взгляда. Не только лицо, но и пальцы, и даже спина жаждут, чтобы на них смотрели. Поэтому каждый обязан постоянно обращать внимание на тело другого. Более того, глаза тоже должны как-то реагировать. Негативная реакция вполне допустима, не реагировать вообще – запрещено. Мне часто приходилось закрывать глаза в трамвае или в автобусе, поскольку я не справлялась с этой задачей. Иногда на улице мне бросали вслед язвительное замечание только потому, что я не удостоила взглядом какого-нибудь мужчину. Я не хочу вступать в визуальное взаимодействие с каждым встречным, не говоря уже о том, чтобы составлять мнение о чьей-то внешности, так как это запускает обратный процесс: моему телу тоже пришлось бы стать объектом, который должен показываться вновь и вновь под гнетом чужих взглядов.

Тело, которое хочет и должно быть увиденным, – европейское тело. И нарциссизм тут ни при чем. Скорее, за этой потребностью стоит страх того, что неувиденное может исчезнуть в любое мгновение.

3

Слово «Европа» ассоциируется у меня с двумя сценическими образами – женским и мужским.

Мужское воплощение Европы желает, прежде всего, чтобы взгляды публики были направлены на него. Его можно критиковать, а вот заявлений о том, что его не существует, оно не потерпит ни в коем случае. Подвергать Европу критике не так уж просто, потому что она сама себе главный критик, справляющийся с этой ролью быстрее и лучше, чем кто-либо другой. Она умудряется критиковать даже другие культуры, когда оказывает на них слишком сильное влияние. Вот какие замечания можно услышать: «Почему ты не остаешься собой? Зачем ты мне подражаешь? Я плохой пример».

Европа – мастерица критики, это одна из ее основных характеристик. Без критики она исчезнет. Больше всего на свете она боится небытия. Я тоже пыталась высказывать замечания в ее адрес, как она того требовала, но тщетно. В лучшем случае удавалось лишь вторить ее самокритике. Ничего существеннее в голову не приходило. Я никогда не считала критику творческой формой высказывания ни о себе, ни о других. Европа же воспринимает отказ от критики себя и других как нечто неестественное, лживое и почти безнравственное. Она никогда не высказывается о человеке, событии или учреждении, минуя критику. У нее нет цели представить их в дурном свете, это просто основная форма европейского мышления.

4

Женский образ Европы – тот, который якобы исчез когда-то в стародавние времена. Иногда в баре мне встречались европейцы в костюмах рыцарей: они сидели за любимым столиком и говорили об утраченной Европе. Каждый раз они приходили к выводу, что Европа пропала, и рассуждали, как ее вернуть. За разговором они попивали хорошее вино и спустя время спокойно расходились по домам. Подозреваю, что рыцари лишь создавали видимость утраты важной фигуры, называя ее Европой. Им лишь нужен был образ, который становился идеальным, потому что исчезал.

Написав стихотворение о том, что Европы не существует, я ни в коем случае не имела в виду ее пропажу. Мне скорее хотелось сказать, что Европу изначально создавали как образ, основанный на утрате.

Иногда мне хочется, чтобы идеализированный образ обрел тело. Но это невозможно. Стоит сказать, что «Европа переболела воспалением среднего уха» или «мизинец у Европы длиннее безымянного пальца», как уши и пальцы тут же превращаются в метафоры и ее физическое воплощение в очередной раз утрачивает телесность.

5

Идея, будто лишь европейская музыка считается настоящей, похоже, куда более распространена в Японии, чем в самой Европе. Многие японцы не стесняются европоцентрического взгляда на культуру. Они не считают европейскую культуру собственностью европейцев, потому что ей легко подражать. По их мнению, лучшая культура – та, которая удачнее всего имитирует европейскую, и это, конечно, культура не европейская, а, скажем, японская. Такой национализм наоборот – обычное дело в современной Японии.

Япония находится не в Европе, но и за пределами Европы ее тоже не найдешь. Чтобы разглядеть Европу, мне нужна японская оптика. Поскольку такого явления, как «японский взгляд», не было и нет – и для меня это не прискорбный факт, – очки становятся неизбежной выдумкой и требуют постоянного обновления. Так что мой японский взгляд отнюдь не подлинный, хотя я родилась и выросла в Японии.

Японские очки не купить в магазине инструментов. И я не могу надеть или снять их по собственной прихоти. Очки оказались на мне из-за боли в глазах и вросли в мою плоть так же, как и плоть срослась с ними.

6

Европу можно рассматривать не только как персонажа, но и как совокупность образов. Я могла бы выбрать несколько красивых открыток из своей коллекции и сложить из них воображаемый мир. Но делать я этого не буду, потому что есть риск скатиться в банальный обратный ориентализм.

Изображения всегда – прямо или косвенно – связаны со зрительным восприятием. Теперь же я хочу постигать Европу не визуально, а языком. Если язык почувствует вкус Европы и заговорит по-европейски, возможно, я преодолею границу между наблюдателем и объектом. Всё съеденное попадает в желудок, а сказанное проходит через мозг и проникает в плоть.

7

Когда я переехала в Европу, мне нечего было о ней сказать: я не владела языком, который понимало бы