Где начинается Европа - Тавада Ёко

– Вы случайно не Эльзе?

Женщина взглянула на меня с удивлением. Под платком сверкали два серо-зеленых глаза. Я чувствовала ее теплое влажное дыхание. Оно выходило из слизистой оболочки, оповещая о словах, которые, возможно, скоро прозвучат. Нищенка снова ушла в себя и ничего не сказала. Я протянула ей купюру, но она покачала головой. Не хотела брать мои деньги. Я скрылась на кольцевой дороге, которая имела форму нуля. В городской электричке можно незаметно вытирать слезы. Слово «сентиментальный» имело в Европе негативную коннотацию. Подруга-сорбка продала бы в Вашингтоне собственную сентиментальность как притягательную экзотику и добилась бы успеха со своими песнями. Слезы, слюна, пот: все жидкости были ей языком. Иногда у нее подтекали околоплодные воды, хотя она не беременна.

– Будь я действительно беременна, не зная этого, как маркиза д’Ноль[36], я бы своевременно извлекла малыша из живота и продала его компании, производящей белок в таблетках, – сказала она.

Я хотела возразить, что персонажа у Клейста зовут по-другому, но с ней и слова не вставишь.

«Хочу, чтобы человечество вымерло», – прошептала она, думая, что я ненавижу людей. Будто я фанатичная защитница животных или мечтательница с азиатской неприязнью к людям. На самом деле я как-то написала ей: «Люди могут исчезнуть с лица земли, так будет лучше для других живых существ». Я понимала, почему она считала человеконенавистничество типичной восточной чертой. Иногда я читала ей вслух строфы из «Рубайят» Омара Хайяма. В сладком опьянении от персидского вина я позволяла словам небрежно соскальзывать. В плавном ритме очертания тел как будто растворялись в жидкости. Моя слушательница смотрела на меня с сочувствием, но не перебивала.

Ветер на мосту, где я стояла, был сильнее, чем на улице. На прилавках продавали ностальгические вещицы времен коммунизма, но было там и кое-что докоммунистическое – матрешка. Русская кукла носила платок. Как Красная Шапочка.

Волки никогда не ели людей, в том числе в Берлине. Они им не по вкусу. Волк считался священным животным, как койот у индейцев. Чтобы народ перестал почитать волков, церковь распространила слух, что эти звери пожирают девственниц. С тех пор женщины в платках ходят в католическую церковь. Когда мне было семнадцать, я тоже хотела вступить в католическую церковь. Учитель музыки как-то рассказал на занятии, что там часто дают бесплатные концерты Баха. Я искала католические церкви по своему району, но не нашла ни одной. Тогда я повязала на голову красный платок и начала в одиночестве слушать католические пластинки у себя в комнате.

Из церкви доносились звуки органной репетиции. Звуки набухали, словно музыкальное облако, а затем снова утихали. Я остановилась у открытой двери. В голове всплывали отрывки мелодий Баха и Глюка.

– Как вам наша музыка?

Рядом стояла взрослая женщина в сером пальто и приветливо улыбалась. Почему это их музыка? Я была вне себя. Она так запросто присвоила себе Баха только потому, что родилась где-то, скажем, в Саксонии.

Облака висели толстым плотным полотном над Берлином – нелегко их разогнать. Облака над Северным морем плыли бы куда быстрее, и уже через пять минут могло показаться ясное, почти скандинавское небо. В голове развернулся список облаков и видов света. I. На Средиземном море свет был теплый и неуверенный, облака же казались почти боязливыми. II. Сибирские облака отпечатались в памяти крошечными, хотя в действительности они наверняка огромные. III. У Тихого океана облака и свет драматично заспанные. Это мои воды, там я родилась, но оставаться не обязана – вода ведь тоже не стоит на месте. Она сливается с другой водой.

Я купила две открытки в книжном магазине. На одной – Бранденбургские ворота, на другой – стройка на Потсдамерплац. Хотела оплатить, но в кассовом аппарате закончилась чековая лента. Пока продавщица меняла рулон, я листала у кассы журнал об искусстве. Какой-то берлинский художник пытался производить облака. Вообще, не так уж сложно изготовить искусственное облако. I. Наполните стеклянный ящик воздухом с частицами пыли. II. Впрысните влагу. III. Перемешайте воздушную массу. IV. Дайте массе немного отдохнуть. V. Осторожно извлеките ее из ящика. VI. Выпустите облако на свежий воздух или, еще лучше, сразу на гору, чтобы ему не пришлось высоко подниматься. У новорожденных облаков сил не так много. Художник раскрашивал облака в цвета национальных флагов, веря, что и у них есть своя идеология и история.

Облака натягивают штаны, когда летят в Россию*. По U2 я поехала в Панков.[37] На Маяковскиринг** заселилась в небольшую гостиницу.[38] Маяковский был для меня слишком напыщенным, а вот кольцевая улица успокаивала. Прямые дороги и широкие аллеи мне не нравятся. За столом у окна я подписала открытку. «Останусь здесь. Правда, не знаю точно, где я». Следом подписала и вторую. «Приеду к тебе. Где ты, кстати?»

Там, где стоит нуль, есть пустота. Если нуля нет, пустота остается невидимой. Поэтому без нуля невозможно ни сориентироваться, ни вести точный счет. Я нарисовала на почтовой бумаге нуль и приписала: «Смотри, нуль – это Индия. Дальний Восток находится на таком же расстоянии от нулевой точки, что и Европа. Нуль в центре, слева – Ближний Восток со своей Европой, справа – Дальний Восток, и получаем симметричное изображение. Наконец, я поняла, где нахожусь».

На Западе, то есть не на Восточном побережье, а далеко-далеко, на настоящем Западе, в Калифорнии, треть информатиков родом из Индии. Они вращаются между нулем и единицей. Такой вот секрет компьютерных технологий на Дальнем Западе. Я сижу к востоку от Восточного побережья на берегу Шпрее и до сих пор не поняла, что такое нуль.

На абаке[39] нет нуля. Чтобы записать единицу, нужно сдвинуть одну костяшку вверх. Чтобы прибавить еще одну единицу, нужно поднять еще одну костяшку. Чтобы получить пять, нужно переместить дополнительную костяшку сверху вниз. Для записи десятки нужно перейти на один ряд вправо. Но где же нуль? Костяшки повсюду. Если они не наверху, значит, лежат внизу. Нет ни одной костяшки со значением нуль. Костяшка никогда не бывает меньше самой себя. Но разве нуль меньше единицы? Нуль проглатывает вопрос о том, что меньше, а что больше.

«Вообще-то, никому нельзя об этом говорить, но Европы не существует»

1

Помню разговор с Ксандером – персонажем рассказа «Чешуйчатка». Когда-то он воспринимал «белизну» кожи неотъемлемой частью тела, а не образным выражением.

– Вы действительно думаете, что у кожи есть цвет? – уточнила я нерешительно, избегая назидательного тона.

Он ухмыльнулся и ответил:

– Какой странный вопрос. Или вы считаете, что кожа копирует оттенок вашей плоти?

Я пустилась в объяснения, как учительница физики: