Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Куды его?! – спросила он брата.

Отец Никодим глянул на несчастного и, зажмурившись, отвернулся. Он хотел сказать: неси обратно, где и зачем взяла, но это было бы не по-христиански.

– Вот до чего может дойти человек, – сказал он. – Ну, помой хоть его. Да к Тарасию, что ль… За печку…

Баня после Покрова была ещё теплой, и вода в котле не совсем остыла. Домна бросила в топку три полешка, раздела мужичонку и кинула его в деревянное корыто. Пораздумав, взяла с полки покупное мыло и тут увидела голое тщедушное существо со всклокоченными волосенками, робко прикрывающее крючками рук тот орган, которым он безуспешно пытался сделать её супругою своею… Домна окатила его шайкою воды и стала ожесточенно тереть мочалкой. Акинфий взвизгивал от боли, перехватывал губами, пытаясь как бы поцеловать её руки, за что получил кулачищем по носу. И когда Домна увидела его, чистенького, голенького, с беззубым провалом беспомощно раскрытого рта, то всплеснула красными мясистыми руками:

– Господи, почто же ты понаделал их – таких? Ни к чему ить не гож! Воровать и то не умеет. Бьют дурака чем ни попадя.

Акинфия одели в бельишко и добротную одёжу бобыля Силантия, отдавшего на Успение Богу душу. Заминка произошла с поселением Акинфия. Сторож церкви Тарасий решительно воспротивился против соседства с Акинфием.

– Он у меня в прошлом годе на Пасху посох упёр! А я его вырезал из осинки, чтобы не гнил. Любо-дорого было с им ходить! Сухонький был, что тебе пушинка, лёгок. А он, сволочь, цыгану его продал на росстани. Не пущу ворюгу!

– Пусть тогда в избенку бобыля отправляется, – решил отец Никодим. – Двор выморочный… Как раз по нему…

Домна вывела Акинфия за ворота. Чуть было не наградила пенделем, да пожалела. «Придётся подкормить его», – подумала она и утерла взмокший от умиления нос концом платка.

Священник Никодим смотрел на сестру из окна своего домика и думал, что женщины – существа неразгаданные. Сколь он живёт со своею молчаливой матушкой, а как она была отстранена от него, так и осталась закрытой наглухо. Сестра вон плачет во след мужичонке, чуть не переломавшему ей жизнь. А что будет с Дуняшкой, с этим ангелом в слабенькой, едва теплящейся плоти?

– Тятя, с Чуманки пришли, просят мать соборовать, старуху Тамару.

– Цыганку, что ль… С чего это?

– Говорят, болеет!

Священник обернулся. Сын его Алеша стоял перед ним в вышитой сестрою рубахе и вопросительно смотрел на отца. Он вытянулся за последний годок, темный пушок пробивал верхнюю губу, а глаза смотрели просто и доверчиво. С ним хлопот не было в семье. Послушный и растет здоровеньким, в отличие от сестры.

– Ступай, собирайся. Поди пешим доберемся.

Отец Никодим надел на себя рясу, епитрахиль, поцеловал крест и нечаянно глянул в зеркало. Годы уже подбирались и к нему. Седина убелила виски, и глубокие морщины пролегли на лбу. Он не то чтобы болел и уставал, но чувствовал какую-то тяжесть в груди. Вроде и семья на месте, все целы, но странное предчувствие перемен ощущалось даже в воздухе. Да, старики умирали. Вот уж готовится Тамара, черноокая, когда-то красавица, которую на селе звали цыганкой. Примерная прихожанка, все молебны и службы… Все при ней… А замены ей нету. Сыновья выросли заполошные. Гулять бы да воду мутить. Почитай в каждом дворе червоточина. Ещё и война воли добавила. Всё на бабах. А где ж она сама управится? Уж Покров отошел, а сколь полос у солдаток несжатых стоит… Священник оглядел ожидающего его сына. Вроде Алексей ладно растет… Только бы с жиганами не связался… Типа Васьки-коваля.

У проулка они встретились со старым кузнецом Сидором. Старик наведывался к старосте Афанасию, узнать, нет ли весточки с войны. Тяжелая дума омрачала лицо ковача. Словно молния грозовая перекрасила его судьбу и рода Савиновых. Сыновья ни во что не вмешиваются, а хозяйством управляют бабы. Устинья больше. И как ни старается утконосая угодить свекру, как ни подносит, ни уносит, а не по душе ему невестка. И родила всего двоих, а та вообще не родила, и единственный наследник, выходит, Васька, вообще где-то у черта в турках. И вернется ли… Дочь – птица светлая, тоже выпорхнула из дома. Вот и живи бабьим двором. Намедни разодрались невестки из-за тряпки какой-то, а мужики стоят, глаза лупят. Посмотрели и разошлись.

А главное – тягу потерял Сидор Карпович к жизни, к ремеслу. В кузню почти не заходит.

– Тятя! – как-то заметил ему Иван. – Так ведь в разор войдем!

– Цыц, – осадил сына Сидор. – Раз-зо-р! А вы на што?! Мантульте! Я своё отмантулил…

Две отдушины остались у кузнеца. Внучка Надейка-беляночка, да радость похода к свату Устину Молотову, тянуть брагу, а чаще винцо под яблоней у него в саду. По воскресеньям Сидор, когда невестки уходили в церковь, шел на погост, где сколотил себе скамеечку у могилки жены и жаловался ей обо всех нестроениях в семействе. Он был уверен, что она слышит его и поправит устроение семейства так же незаметно, как делала при жизни.

– Алтайку-то убери, – просил он. – Кабы опеть не порушила чё… Летает вороньём. Ваньку смущает ноне. Оно кабы рожала, а то ить бесплодная сволочь, а туда же в семью лезет… – И уходя как-то, добавил: – А Матронку ты зазря отпустила! Зазря! Плохо без неё мне… И без тебя плохо…

Дуня мало-помалу, а поправлялась. Окрепла. Пела на литургии и помогала Антону Морозову в школе. По вечерам она читала поселянам газеты, вести о войне, и народ жадно слушал и ждал указов о её конце. Домна всегда сидела у дверей в черных балахонистых блузах и, подперев щеки кулачищем, со слезами глядела на племянницу. Хотя она и забыла, что Дуня – дочь брата, считая её своей дочерью…

На вечерних посиделках бывали и священник, и староста. Отец Никодим не упускал случая прочитать ещё проповедь, объясняя газетные вести и чуманские события.

– И куда народ всё рвется? Куда?! На Кудыкину гору! Вот ушел из общины Савва Истомин. Плотник был… поискать такого. На старосту обиделся. Прибыл из хохлов Демьян Тертычный. В одних портках. Ораву пацанов привел. Горох один. Приняли, подмогли… Дом возвели…

– А я печь сбивал! – сердился печник. – Копейки не взял.

– Вот я и говорю – все дали. Скот развел. Два табунка уж было. Пашни распахал. Два гумна засыпал на зиму. Детей обул. Все в сапогах бегали… И ушёл! Обиделся.

– Хохол он, чего