Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Слышь, Пантюшка, – одыбав, молвила Утя. – Чтоб на пороге больше не появлялась… Сука… Нет у меня дочери. Проклинаю.

Пантелей, молчавший до сих пор, вдруг глухо ответил ей.

– А я нет. Она и моя дочь! Я свою кровь не кляну.

Василий проводил сестру до Морозовых.

– Ничего! – подбадривал он Надейку. – Отойдут родители. И дед отойдет!

– Отошло то времечко, – забирая из его рук узел, заметил Антон Морозов, встретив Савиновых у своих ворот. – По-новому надо жить. Как нас революция учит!

Василий глянул на него долгим упорным взглядом, но промолчал.

Василий Савинов с возрастом остепенялся. Исчезла юношеская порывистость, повадки жигана. Он как бы кряжился. Целыми днями работал с отцом в кузне, окреп в плечах. В нем появлялась дедова осанистость. Но гонор ещё бродил в его задиристой натуре.

Весною, под утро, загорелась церковь. Она подпалилась сразу с трех сторон. Сторож Тарасий вроде слышал какой-то шумок, но не внял ему. А потом уж, как дым пошел, узрел беду. Хватился, он подперт снаружи колом. Едва вылез в разбитое им оконце… Успел две иконы вынести из алтаря: Николушку да Казанскую… Подлетевший к пожару настоятель уже не смог войти в церковь. Собравшийся народ со страхом смотрел на пламень, скакавший, как чёрт в поднебесье, и ужас охватывал его. Священник Никодим глядел на огонь с полным осознанием, что горит не просто строение церкви, горела его жизнь и жизнь сельчан, и частица России горела. Малая, та, из которых состоял её лик.

Уже светало, когда в небе над угольным жаром появились два голубя. Они долго кружили над кострищем, и вдруг голубка стремительно ринулась в раскаленный жар и, сделав полукруг, за нею ринулся голубь. Толпа ахнула.

– Это знамение! – сказал священник, перекрестился и глянул через кострище.

Вдали от толпы в группе шпаны он увидел чёрного от сажи Акинфия, потирающего черные руки. На груди у всей этой компании красовались грязные тряпки, изображающие красные банты. «Без вас, конечно, тут не обошлось, – подумал священник. – Пригрели змею на своей шее, выкормили». Он повернулся и пошел мимо своей сухопарой попадьи Антонины, ошалевшей от ужаса Домны, которая не замечала дрожащую в одной рубашке Дуняшку, вошел в свой дом и распростерся перед иконами. Уже все поселение сбежалось к пожарищу. Стояли кто с лопатами, кто с дежками или вилами.

– Долой Церковь! К черту Бога! – крикнул кто-то из ватаги отщепенцев.

Народ обернулся.

– Вот ваш бог! Где он?!

И тут, разом сгрудившись в плотную стену, чуманцы молча пошли на бунтовщиков. Акинфий, посуетившись, тут же слинял. Отец Никодим вновь вышел к пожарищу, увидел плотный ряд чуманцев, грозно движущийся на шпану.

– Смотрите, смотрите – дедушка! – вдруг закричал Алеша, сынок попов. – Дедко на льду.

Священник глянул на реку. Сквозь раскаленные угли он увидел старика в белой домотканой рубахе, на которой висел большой старого обряда крест. Белые, сухие, что одуванчики, власы незнакомца пушились, шевелясь от жару. Он пристально и строго глядел на поселян.

– Никола! – прошептала Домна. – Никола наш… Угодник.

Стояла страшная тишина.

– Да это кержак с соседнего села! – крикнул один, перетрухав, однако, из ватаги.

Старик поглядел молча и строго, потом повернулся и пошел через реку, прямо по весеннему крошеву льда.

Акинфий, уже было смывшийся с глаз поселян, вдруг заорал как бешеный, тремя голосами и словно разбудил остолбеневших поселян. Они кинулись вначале за сиганувшим Акишкою, который крутился в их руках, визжал, как поросёнок под ножом, и кричал:

– Меня не надо! Меня уже били. Коляна бейте… Красуху. Он поджигатель…

Били всех, кроме алтайки Зинки, которая ускакала из села.

После обеда отец Никодим подошел к пепелищу. Оно было черным, но ещё отдавало внутренним жаром и ещё искрило изнутри. Кое-где остывали жуткие слитки расплавленного стекла. Воронье кружило над пожарищем, терзая воздух трескучим карканьем.

Отец Никодим снял с поседевшей разом головы камилавку и повалился на колени.

– Господи! – попытался промолвить он, но не смог. Кровь стыла у него в жилах. Он не смог вспомнить слова молитв, которые читал по многу раз на день. Тьма застила глаза его. Это была тьма пепелища. Но когда он увидал расплавленный потир, то зарыдал… Слезы растопили внутренний клад души. Ветер бил в лицо горячей пылью пепелища…

Его подняла Домна, взвалила на плечо и понесла в дом. В бане его мыл Тарасий, а поливал водою Алеша. Домна сидела в предбаннике с простынею и, укутав брата, унесла в дом.

– Чё ж таперь, – спросила она. – Кто за нас заступится? Ушел ить Николушка-то!

– Вернем! – сказал отец Никодим и вошел в разум.

Наутро он поехал в епархию к архиерею. Проходя мимо церкви, увидал мальчишек, рывшихся в теплом пепелище в поисках уцелевшей утвари. Ими руководил своим посохом сидевший на пеньке Тарасий.

– Гаврюша, – прикрикивал он, – ты вон с того боку глянь. Чего-то там сверкануло.

– Нашел-нашел! Не расплавилася, – обрадовался пострел.

– Хорошо, брат ты мой! Это ж дароносица! Ну-ка, клюкою там пошуруди, и потир должен быть там!..

У ворот священника ждал староста Афанасий с бричкою. Поехали гладко, с ветерком. Поля колыхались, ждали рук, кое-где уже пели жаворонки. У ворот собора, где находились покои архиерея и канцелярия, было как-то странно тихо. Ни тебе телег с просителями, ни колясок с попами, ни карет с барышнями. Управление было закрыто. В садике на скамеечке сидел благочинный их уезда монах Кронид.

– Забрали! – сообщил он печально. – Забрали нашего отца-архиерея… Преосвященство наше. Комиссары пришли и забрали.

– Куды ж теперь?

– Дак в расход, скорее всего!

– Как… За что?

– За веру, батюшка! За веру. Сколь их ноне пропало… Антихристовы времена пришли… Готовьтесь. Секретаря увезли, игумена Василия… Кто был, всех и забрали…

– Дак, может, ещё и разберутся?

– Может! Только вряд ли, комиссар их был. – Отец Кронид нарисовал жестом большой нос на своем лице. – Так-то! А они ведь нашу веру не любят. Лютуют, не приведи господи.

Ошарашенный известиями отец Никодим сел на лавочку рядом с Кронидом.

– А я ведь сгорел, отец Кронид. Церковь нашу сожгли.

Отец Кронид согласно покачал головой.

– Все к одному, батюшка! Оно, может, и к лучшему. Осквернят сатанисты! Как два храма в Барнауле! Дак лучше уж в чистом огне отошла… Вот что я тебе скажу, отец Никодим. Безначалие пришло. Ты собирай-ка семью да беги куда глаза глядят! Деток спасешь! Власть-то антихристова! Его племя нашло лютым нашествием. – И шепотом добавил: – Мойша у власти! Пощады не жди!

Через неделю священника Никодима выселили из приходского дома вместе с семьею. Помыкавшись по селению, он вошел в многострадальный дом покойного бобыля