Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

но от старания укоротиться как бы сворачивалась. Устинья была несправедливо жестока с нею. Иван никогда не вступался за нее. Для свекра она была пустым местом. И потому часто плачущая Екатерина думала, что Бог тоже несправедлив к ней. Ибо она всех на свете деток бы подняла… Зачастую она была поруковитее и проворнее Ути. Особенно во всяком шитье. Но языкастая Утя всё одно ей нос утирала. Теперь, когда их мужиков гнали куды-то, а свёкор помер, Екатерина думала, что Утя сживет её со двора.

Похороны кузнеца показали, что его любят в Чуманке даже те, с кем он не особо миловался при жизни. Староста Афанасий плакал не стесняясь.

– Теперь таких кузнецов не сыщешь! – говорил он на слезах.

На поминки попыталась пробраться Зинка-алтайка, но Устинья встала на пороге.

– Ноги переломаю!

Акинфий было нырнул к столу, но его за шкирку, как щенка, выбросила Домна.

Провожая отца Никодима, Устинья наклала Домне в котомку снеди и вдруг сказала:

– Живите у меня, батюшка. Втроем и живите. И флигель пустой, и Васькин дом!

– Благодарствуйте на добром слове, Устинья Устиновна. Да ведь не гоже мне от креста отрекаться. Церкви погорели, священство угнали, кому-то надо свет божий нести! Крестить да отпевать… По всему видать, Господь меня как самого негожего к испытаниям избрал… Девицы ежели хотят, пущай у вас поживут. Да и я, кто знает, где дни свои закончу… Не загадываю. Может, и привалю когда отдышаться…

Они пошли втроем уже в ранних зимних сумерках, и Устинья, выйдя за ворота, кутая плечи в тяжелую шаль, долго со слезами слушала скрип снега под их поступью.

Утром другого дня, после молитвы послужили панихидку по кузнецу-новопреставленному, потом помянули его остатком вчерашнего угощения, щедро положенного Устиньей в их котомку. Заметив, как трясёт Домна тряпицу с крошками на крыльцо, священник строго указал:

– Чтоб ни крошки не выбрасывала! Ты поняла? Ни крошки.

– А птичкам?

– И птичкам! Они без нас не оголодают. А нам путь далёк! Не больно и подадут. Впроголодь наживемся. Ещё и у птичек просить будем!

Выйдя из дома, прислонили палочку на дверь в знак того, что хозяев дома нету. Проходя мимо места бывшей церкви, по обычаю, заведенному ими, отвесили поклоны пепелищу.

– Ну, бабоньки! Твари Божии! – весело напутствовал священник. – В путь… Ко Господу.

Книга 3. Росстани

Матрона Савинова жила ещё в Царицыно. Госпиталь, в котором она когда-то работала, много раз открывался и закрывался. Наконец его совсем закрыли, а Пелагею с Матроною выселили. Вернее, их спас сторож госпиталя Кузьма. В день, когда комиссары арестовали и увезли в неведомые дали сестер милосердия, погрузив их в грузовичок, Кузьма втолкнул девиц в свою сторожку, где они и, притаившись за печью, пробыли несколько дней. Впрочем, их никто и не хватился. Сторож госпиталя Ея Императорского Величества Кузьма Кузьмич Кузьмичев, как все сторожа России, был пожилым, деловитым и наблюдательным. Своей семьи у него не было, но всю свою жизнь он по-отцовски опекал кого-то.

Последние годы он плотно заботился о двух медичках, как бы заботился о собственных дочерях. Кузьма родился и прожил жизнь в Питере, и если утром выходил из своей сторожки, то нырял в столицу, как рыба в воду. Возвращался он после обеда и где и как добывал принесенный хлеб и картошку, два-три полешка дров и горсть крупы в голодном городе, он, кажется, и сам не понимал. На вопросы пожимал плечами и молчал. Но Матрона чувствовала, что что-то стоит за этим молчанием и не просто он уходит каждое утро из дому. И все молчит и молчит, глядя куда-то через невысокое оконце сторожки.

Однажды он, как бы себе, тихо сказал:

– Извели царский род жиды… Подчистую…

Тяжелая тишина нависла в каморке.

– Кузьма Кузьмич! – робко начала Матрона.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – резко оборвал её Кузьма и вышел.

Матрона оцепенела. Она вдруг ясно поняла, что Его нет на земле. Почуяла всею своею сутию, что великого князя Иоанна больше нет.

Под вечер долгого дня туманная стынь покрыла серокаменный город. Пелагея ушла к больной, бывшей сестрой милосердия в госпитале. Кузьма шарил по бывшим складам госпиталя: вдруг чё пригодится? Во всяком случае, он натаскал коробок и тары со складов и собирался растопить печь.

Матрона стояла у белого от туманца окошка и думала, что надо уезжать в деревню. И на этой мысли вдруг синица комочком кинулась в оконце и упала вниз. Матрона выскочила на крыльцо, но птичка, это была синица, затрепыхалась, взъерошилась и улетела.

«Какая нехорошая примета, – подумала Матрона, и тяжелая мысль посетила её. – Тятенька!» – И она заплакала.

Кузьма принес муки в этот вечер.

– Спеките блинков, помянем царский корень.

– Да с чего ты взял?

– Пеките, сказал, кулёмы! Все барышень из себя корчите, а государыни-то наши попроворнее вас были.

Полешки Кузьма принес за пазухой и блиночки сам пёк. Каждому досталось по два.

– Вот, – сказал он, – от наших государей одно добро шло. И по сию пору!

Всех помянули по кусочку, и Карлу, которого забрали сразу, как расформировали госпиталь, и царский корень…

А через неделю забрали Пелагею. Пришли за ней с утра черные грачи – два комиссара. Маленькие, перетянутые ремнями, в кожаных тужурках. И с ними милиционера два, с винтовками. Кузьма нежданно-негаданно явился под самое утро в каморку с оттопыренной запазухой и вместо двух полешек он вынул из своих закромов полузамерзшего, истощенного до края грача с переломанным крылом.

– Вот ведь, едва живой, – сказал он, насыпая птице крошки хлеба, – а всю ночь от меня бегал. Где он ховался – не разумлю! Как его крысы не сожрали только!

На немой вопрос своих постоялиц вздохнул:

– Это нашей государыни птица. Она спасла его весною, перед арестом… Велела ухаживать… Ну а потом… И где ховался, я так и не уразумел. Замерз бедный… Ишь, как щетинится.

Грача успели почистить, накормить и пристроили в старой шапке возле печи.

При виде ещё новых людей грач, которого они успели назвать Карлом, начал резко-резко кричать. Комиссар замахнулся на него пистолетом, тот заметался, поднял такой крик, что сотоварищ комиссара выскочил из сторожки. А светленький солдатик конвоя отвернулся.

– А ты что, грачей не боишься? – спросила его Пелагея.

– А вы меня не помните? – спросил солдат. – Вы мне операцию делали с немцем! Немец требовал отъять ногу, а вы настояли. И вот стою… Только знал бы я…

– Ну и хорошо, ну и Слава богу!

– Я это… тут мы переулком пойдем. Вы бегите… Там двор