Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Она вела полумертвую девушку в барак, потому что до медпункта та бы не дотянула. Уложив её на нары, побежала в медпункт одна.

– У вас от жару что есть? – с порога спросила Матрона. – Там девица… Легкие, видно…

Она взглянула вглубь барачной комнаты и встретила долгий упорный взгляд.

– Для вас, сударыня, всё найдем, – ответил странно знакомый голос.

Темная фигура поднялась к ней навстречу и добавила:

– Здравствуй, Мотя!

У Матроны перехватило горло. Это была Пелагея!

* * *

Священник, отец Никодим, возвращался в Чуманку в конце октября. Уже подчистую оголились леса, перелески сквозили ветрами и светом, и вороха прелой листвы отдавали грибницей. Солнце лучило все реже, на самой маковке дня, и быстро скрывалось за облаками. И ночи наступали долгие, промозглые, и отец Никодим очень тревожился, что простудит своих спутниц, Дуняшку с Домной. Однако, как ни странно, Дуня окрепла в скитаниях, а Домну вообще ничего не брало. Хотя он воочию понимал, что бабенки поизносились за эти годы, подхудали, но духом были бодры и не унывали. Сам же священник старел, как бы оседал, мало говорил и всё о чем-то думал, и часто смахивал слезы со щёк. И всё же говаривал:

– Христовыми путями ходили и главу нам негде приклонить, и посошок негде поставить! Слава богу, дал и нам Господь потрудиться Во имя Его.

– Хорошо ходим… Хорошо! – поддакивала Домна.

Дуня молчала. Она думала о том, что Василию сейчас поди много хуже. В Баево троица проведывала матушку с Алексеем. Матушка как бы и не обрадовалась им, а Алеши-сынка долго не было в дому, а когда он вошел в горницу, высокий, статный юноша с синими материнскими глазами, словоохотливый и резкий в движениях, отец Никодим долго просматривался к нему, как бы не узнавая. Сын не подошел к нему под благословение, не поцеловал сестры с тетушкой, а, не обращая на гостей внимания, стал с жаром говорить о заседании комсомольской ячейки в училище и что его выбрали секретарем ячейки.

Отец не узнавал сына. И следа не осталось от молчаливого, послушного увальня, по пятам когда-то следовавшего за ним. Слушая его воспаленную речь об эропланах, комсомоле, священник думал, что рядом с ним Дуня окажется совсем отсталой от жизни. И как она будет жить?! И как не по-отцовски он делает, таская её за собой вместо того чтобы учить…

Их накормили похлебкой с мясом.

– Ешо бы баньку, – мечтательно заметила Домна.

Но семейство промолчало.

– Ну, будет! – сказал тихо священник. – Темнеет, ещё ночлег искать надо.

Они вышли из ворот усадьбы, и никто не провожал их.

Дуня молча утирала слезы и всё оглядывалась, не выйдет ли проводить Алеша. Но у ворот было пусто.

– Не плачь, Дунюшка, – вздохнул отец Никодим. – Так бывает.

– Да что ж это такое? – прорычала Домна.

– Это время такое! – ответил ей брат.

– Он ить и лба не перекрестил ни разу, – вспомнила Домна.

Долго шли молча. На взгорье у Чуманки присели.

– А как заняли-то дом бобыля? – тревожилась Домна. – Куды пойдем?

– Куда Господь укажет!

В Чуманку вошли в густых сумерках. Дом бобыля был пуст, холоден, отдавал сивухой и махоркой.

– Видать, хороводились, – сказала Домна и вынула из мешка хворост и палки.

– Не гоношись, – сказал ей брат. – К Устинье пойдем.

Домна покорно навздела на себя свой прожженный до дыр зипун. – И то, пойдем, пойдем…

Устинья Савинова жила со своей свояченицей Екатериною-каланчой в громадной усадьбе, которая была чуть поменее, чем у её отца, Устина Молотова. Только Устин-купчина строил амбары, а кузнец Сидор дома. Каждое утро Устинья обходила свою усадьбу якобы для проверки, смутно осознавая, что может скоро потерять всё. Она заходила в дом сына, Василия, во флигель Матроны. Екатерина молча выходила к ней на крыльцо, и они стояли друг против друга. Уже и не за что и не перед кем было враждовать женщинам, и они уже больше молчали, но внутренняя неприязнь друг к другу не оставляла их.

Намедни прибыла продразверстка. Их водила по усадьбе алтайка Зинка, хорошо знавшая все её закрома. Выгребали до темноты. Увезли на трех возах. Последний самовар из дому вынесла сама Зинка.

– Ну, погоди, – пригрозила ей Утя. – Я тебе, сука, ногу-то до самой твоей расщеперой п-ы снесу!

Зинка бросила самовар на возок, взлетела на своего сивого, гикнула и полетела посреди села. Утя закрыла за непрошеными гостями ворота, встала посередь двора и завыла в голос. За нею подхватила Екатерина. Приходилось жить по-новому, обходиться без самоваров. Чай варили в горшках.

Появлению священника обе женщины обрадовались.

– В любой дом заходите, – развела руками Утя. – Господи, вас Бог послал!

Екатерина, которая совсем опустила руки, ухватила бадейки, подалась за водою. Устинья наконец завела квашню.

Чай пили в полутьме. Утя горестно рассказывала, как разоряют усадьбу:

– Я ж этого Красуху все подкармливала, – горестно изумлялась она. – Штаны ему новые Васькины отдавала, а он привел милицию, солдат с винтовками. А эта швабра на жеребце. Ну, я с нею рассчитаюсь. – И глаза Устиньи нехорошо загорались.

– Тятеньку мово Устина забрали ешо вперед наших. Маменька как охнула! Она же полная была… Сердешная… И разом концы отдала!

Екатерина молча кивала головою.

– А Ванюшку мово, – начала было она, но Устя тут же перебила ее.

– И ведь неотпетая лежит!

– Отпоем! – пообещал батюшка.

Уже к ночи священник вошел в натопленный Екатериною флигелёк, в котором остановилась Евдокия. Дочь молилась перед красным углом на коленях. Священник перехватил молитвы голосом и поцеловал в лоб вставшую с колен дочь.

– Сядь, Дуня! Разговор будет.

– Да, батюшка… Я слушаю вас!

В темноте лицо дочери светилось от лунного света. И он видел блестки слез на щеках.

– Дочка, ты прости меня. Я вдруг понял, что зря не отдал тебя матери.

– Нет, батюшка, нет!

– Ты дослушай. Жизнь меняется, и уже прежнее не воротится. А ты не учишься. Смотри, брат твой…

– Батюшка!

– Молчи, слушай! Да, он изменился, но я за него более спокоен! Он устраивается в этой жизни. А ты, как ты останешься без меня? Тебе и со мной не сладко, а одной… Что может Домна в этом мире?! Нет, со мной ты больше не пойдешь!

– Тятенька!

– Ты должна учиться, Дуня! Без этого никуда.

– Батюшка! Я вас никогда не брошу! Я пойду с вами! До смертного часа!

– Дуня, дай мне слово, что ты будешь учиться!

– Я вас не брошу! – твердо сказала Евдокия. И вышла на улицу.

Отец Никодим посидел чуток и вышел. Евдокия дрожала на крыльце и утирала слезы.

– Иди в дом, – приказал