Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Как разделился народ! – печально заметил священник, принимая от Устиньи продукты. – Царство, разделившееся само в себе, не устоит. Вот-вот грянет казнь Господня!

На погост процессию сопровождала алтайка Зинка. Кобыла под нею была молодая, гладенькая, с белым пятнышком во лбу. Устинья узнала её. Это была Майка, любимица её отца, из его конюшни. Она слышала, что вместо жеребца, пропавшего вместе с Василием, сельсовет выделил алтайке другую лошадь. Устинья было рванулась к наезднице, но за гробом священника шло почитай всё селение. Нехорошо было нарушить чин.

Подле алтайки крутился Колян Красуха, сказывали – новый её кавалер.

Со дня похорон Устинья всё думала одну свою не оставляющую её думу.

Домна выхаживала Надейку так же, как когда-то Дуняшку, обкладывая её отрубями. Отруби она запаривала в бане, которую из-за болящих и дитенка Зоеньки топили два раза в неделю. Устинья оставалась большухой в усадьбе, властная и рачительная, она почему-то молчала на такую расточительность, погрузившись в свои думы.

Рождество встретили скромно, тихо, без церкви. Правда, закололи гусака. Жарила Домна, обливаясь слезами.

– Чего ревешь? – останавливала её Утя. – Слава богу и это есть. Кабы хужее не было.

Святки в Чуманке проходили без горок. Молодняк к этой поре отгужевался, встречая Новый год. Только девки-дуры всё гадали – замуж хотели.

Уже после Святок Устя, вдруг поймав Екатерину во дворе, наказала ей:

– Протопи-ка баньку, не то кости чё-то ломят. Да и девка твоя, поди, завшивела. Дитенка надыть кажен день купать.

Екатерина обомлела: Устинья отдала ей внучку совсем. Она тут же ухватила ведра и подалась на речку к проруби.

Уже подступили ранние зимние сумерки, когда женщины собрались в баню.

– Вы это, мойтеся, – сказала Устинья, – а я в первый жар не пойду. Сердце чего-то скачет. Зойку помойте как следоват. Не поспешайте. Я запозднюсь!

Подождав, пока бабы разденутся, занесут уросившую девочку, Устинья через дыру за флигелем шмыгнула со двора, оставив заложенными изнутри и ворота, и калитку.

Алтайка уже ехала по проулку, когда Устинья налетела на неё, как вепрь. Так дернула за узды лошадь, что та заржала и вздыбилась. Скинув алтайку наземь, она ухватила ещё со свету приставленные к столбику вилы и с размаху, ощерившись, воткнула их в бедро ошалевшей от ужаса, распластанной несостоявшейся невестки. Та истошно завыла.

– Это тебе за любовь, за Ваську! – сказала она тихо и хладнокровно. Потом вырвала из бедра вилы и воткнула в другое бедро. – А это за попа! Чтоб не забывала сердечного! Бывай, невестушка!

Устинья медленно прогулочным шагом минула проулок и забросила вилы в палисадник Красухи.

В баню она вошла, когда Екатерина выносила из нее намытую сонную девочку.

– Вертайся потом, – спокойно сказала она, – попаришь меня.

Парила Екатерина свояченицу долго, удивляясь стойкости родственницы. Они уже обливались последней водою, когда взнялись собаки и в ворота заколотили.

Прилетел милиционер и комсомольцы. Устинья вышла на улицу, прикрывшись ряднушкой.

– Чего понавадились?!

Милиционер, ещё нестарый мужик, живший на краю поселения, шагнул было к ней.

– Уйди, страмина, ошпарю! – Устинья потянулась к ведру.

Милиционер соскочил с крыльца.

– Алтайку ты убивала?

– Убивала бы – убила! Без меня, видать, добрые люди нашлися! Да баня у нас нонче! Мы все в бане. Вот Катька от меня ни на шаг не отходит. Подтверди, Екатерина.

Свояченица открыла рот и так заорала, что сама Устинья, никогда не ожидавшая от неё такой прыти, дрогнула. А гости пошли подальше от бани. Уже дома Устинья сняла шаленку с головы.

– Уф, напарилася! Упарилася. Почитай два часа в бане. Покель дитя вымыли да друг дружку выпарили.

– Поздновато в баню ходите!

– А днём-то когда? Это у вас работы нету. Чего по ночам шастаете? Жить не даете! У нас дитё. Ешо простудите! Морозу понатащили, снежищу.

– На тебя алтайка показала!

Молодые ребята нетерпеливо толпились у порога.

– Она чё, в бане подохла?

– Да нет, ещё жива. В Баево повезем, к фельшеру.

– Сослепу она! Ночь вон непроглядна.

– А чем били-то?

– Вилами! Вилы твои где?!

– На месте, где им быть-то! В сарайчике стоят. Ешо с осени. Зимой-то кого имя делать? Скот порешили. Вон, Красуха мою корову сожрал! Он-он. Он, поди, и алтайку пристукнул.

Принесли сухие, чистые вилы.

– Зинаида показала, что ты её колола. Вилами, – настаивал милиционер.

– Брешет она всё. Её вон Красуха заколол!

Колян Красуха заорал.

– Не ори! Не в своем дворе-то! Надоела она ему, старуха. Она мне ровня!

– Я ба так выгнал! – орал Колян.

– Ага. Выгони её! Липучая она… Как лист банной. К моему Ваське пристала… Едва отогнали бесстыжую!

– А Васька где?

– Вот вам! Васька где! Слыхали. Ты же его увел со двора. Это я тебя спрашиваю – Васька где?

Перешерстили вилы, сараи, амбары. Ничего не нашли!

– У Красухи ищите, говорю! Он и пришил кралю свою. Избавиться по-хорошему не мог, вот. А где твои вилы? Мои на месте, а твои где? А, кобелина! Ваську мово увёл, попа порешил, до меня добираешься. Алтайка сослепу чё хошь брякнет! Они полюбовники! А Бог не Яшка – видит кому тяжко.

Вилы отыскались у Красухи в палисадничке. Коляна повели под ружьем, а алтайку под тулупом увезли в район.

Проходя мимо Екатерины, Устинья пригрозила:

– Пикнешь, Зойку в приют отдам. Бог он видит, кто кого обидит. Кобылу в конюшню заведи. Не то погибнет Майка на морозе. Бог даст, отобьем животину. Этой сволочи она больше не пригодится!

* * *

Внешне Пелагея с годами менялась. Глядя на неё, Матрона иной раз и вспоминала ту румяную деревенскую хохотушку с синими искрами в глазах, наливную, как зрелое яблоко. Всё отходило: и румяность, и налив, и шали. Иной раз ещё искрили глаза, но это строгая, подобранная, в серой арестантской робе женщина. И глаза чаще всего глядели куда-то мимо. О чем она думала даже тогда, когда в редкие часы они оставались вдвоем без работы? Пелагея об этом не сказывала. Они вообще с Матроной говорили мало. В основном Пелагея давала указания на завтра и в какой барак сходить. Работали они с зари до зари.

В помощницах Пелагеи Матрона ходила с самого пребывания. Пелагея исхитрилась взять её к себе, напугав начальника лагеря состоянием его здоровья.

– Потребуется очень сложная операция, – заявила она. – Одной мне не управиться.

Пелагея как лекарь имела большой вес в лагере, и её очень уважали. Прямая, строгая, ответственная, она не брала приношений, а если брала, то только чтобы подкормить ослабевших. Начальник лагеря согласился на Матрону в качестве ассистентки, и Матроне жить