Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Охрана хорошо знала женщин, а кисеты делали своё дело. Правда, с последними партиями приходили и пачки настоящих папирос, а в посылках находили и сало, и печенье. Но Матрона, по совету Пелагеи, солдат не баловала.

– Понавадятся, оберут, как липку!

Владыка ждал её, уже сидя, растянув больную ногу до лавочки. Матрона сразу обрабатывала её, обтирала старца, поила отварами Пелагеи и подкармливала. Ел он с трудом и мало.

– Ты, детонька, будешь долго жить, – сказал он как-то Матроне. – Трудно будешь жить. И всё будешь кому-то нужна. Вроде и место у тебя будет незавидное, всё на подхвате, а без тебя – край. Так и живи – это и есть твой путь ко Спасению! Быть неприметно и просто полезной… А я буду оттуда, – он указал белым длинным пальцем наверх, – смотреть на вас и радоваться. Главное – не отступай от своего пути. Не сходи! Вот тебе дал Господь такой наказ. Рядышком, может, тебе и краше кажутся и полегче, а они для тебя неспасительны. Потому что не твои!

Пасха выдалась поздняя. На Страстной во всю апрелило. С крыш бараков днем текло, а к утру у порогов разбивались сосули. С моря дуло, на солнце блестели наледи. Пелагея всё чаще ныряла на кухню, к поварам, добывая муку и сахар. В лагере становилось потише. Меньше кричала охрана, почти не дрались проститутки с воровками, и молчаливее, молитвеннее стало дворянство.

Утром Пасхи, в Воскресение, врачихи шли к владыке с узелками в руках. Махра уже не проходила, и к палкам колбаски Пелагея прихватила своего разведенного спирта. Охрана была довольна, даже пыталась христосоваться. Владыка Петр встретил их с радостью. Врачихи знали, что он один, шепотом служил с одиннадцати вечера всю Всенощную литургию и с несказанной радостью встретил ранних гостей.

– Детоньки мои! Радость какая. Ах, какая радость!

Пока Пелагея осматривала ноги духовника и обрабатывала ему незатянувшиеся ранки, Матрона на лавочку поставила свежую холстинку, на нее аккуратный куличок, сотворенный кухнею, три яичка и роскошь – маринованный огурец.

– Я за многими застольями сиживал, – признался владыка. – Обильными, зело украшенными, а такой сладости, как ваш куличик, сроду не вкушал!

Старец отщипывал от кулича так осторожно, что и крошки не попало на рядно.

– Деточки мои, я ведь ныне на крыльцо выходил. Да… Сам, тихохонько, с посошком… Вот какое чудо вы совершили.

– Это не мы, владыко! – запротестовали врачихи.

– Знаю-знаю, но вашими руками! И слышал я, детоньки, дивный звон колоколов. По всей матушке России. Красоты необъяснимой… Вот ведь как Господь утешает!

Возвращались на рассвете.

– Глянь, – изумилась Пелагея. – Трава! Вот чудо, трава полезла! Христос Воскресе, родимая. Ну, Мотя, значит, будем жить!

– Что-то делается на Большой земле, – заметила Пелагея, глядя, как сходит очередная партия сиделиц с прибывшей баржи.

– Почему? – осторожно спросила Матрона.

Обе они грелись под солнышком у медпункта. Матрона редко что спрашивала у своей наставницы, исключительно из почтения, которое иногда доходило у нее до страха. Особенно во время операций, когда она видела уверенную и точную работу Пелагеи. Все, считай, сиделицы, бывшие под ножом врача, выживали.

– А евреев много прибывает, – щурясь от солнца, ответила Пелагея. – Я говорила с врачом в том лагере. У них, говорит, сплошь комиссары пошли. Трусливые, говорит. Их бьют уголовнички. – Пелагея закурила козью ножку. – И у нас от жидовочек аж темно, и все в лазарет норовят… Монахинь всё меньше прибывает. В прошлой партии всего одна была… Из Дивеево. Кстати, ты мать Феодосию из четвертого барака обработала?

– А как же!

– Ты почаще к ней наведывайся. По-хорошему её дважды в день надо бы перевязывать.

– Она ещё не дается. Ворчит! Постится больно!

– Кабы гангрены не было. Девятисилом её попои.

– Дак кончается девятисил-то…

В лагере ужесточался контроль над сиделицами. Сменилась охрана. Махорка уже так не ценилась и врачихам всё труднее было выйти за ворота. Прибывшие комиссарши по привычке командовать пытались завладеть главенствующим положением в отрядах и бараках. Но основной порядок сломать было трудно. Слабое звено сиделиц – дворянки, мелкая уголовщина да сестры милосердия сломались быстро и как-то незаметно угасли на серых нарах. А крестьянский костяк несгибаемо и твердо держался. Они знали цену комиссаршам и на их национальные истерики не отзывались.

Врачих старые сидельцы уважали, а новые вынуждены были с ними считаться. Но еврейки, очень быстро освоившись, забыли о своих револьверах на поясе, оставили крики и приказной тон, стали проникновенно беззащитными и получили свои привилегии. Стукачили они исправно. Благо что начальник лагеря был их соплеменник.

Звали его Абрам Ефимович Гоц. Этот полный, пузырящийся весь, в мягких ямочках, он всё подпрыгивает на своих коротеньких, крутеньких ножках, как бы заглядывая в глазки. Женою его приходилась Хеля Хаимовна, по мужу Гоц. В отличие от мужа, она была высокая, костистая, с золотой фиксой посреди большого рта. Глаза она то и дело щурила и много курила. В общем, Хеля являла собою типичный образ питерской еврейки, которые встречались Матроне на каждом шагу в Северной столице в постреволюционные годы. В отличие от мужа, который, как понимала Матрона, был очень мстителен и завистлив, Хеля Хаимовна совершенно и ко всему равнодушна. Она проходила по лагерю ни на кого не глядя, жуя губами папиросу. Из-под широкой её шляпы отстраненно и холодно поблескивали стального цвета глаза. Хеля Хаимовна очень часто отплывала на Большую землю, на консультацию с врачами о своей больной дочери Софочке, но дитя она никогда не брала с собою.

Софочка Гоц была действительно очень больным ребенком. Когда Пелагея назначила ей курс лечения и послала Матрону в дом начальника лагеря, Матрона увидела пятилетнюю девочку, совершенно прозрачную от бескровия, едва ковыляющую на кривеньких рахитичных ножках и глянувшую на нее громадными вопрошающими глазами. Вообще во всём облике были знаки родового вырождения: в неправильности мелкого личика, в подергивании левого глаза и верхней губы, и всё это, казалось, скопилось одной вопрошающей печалью в её темных еврейских глазах.

«Ребёнок страдает за свой народ, – подумала Матрона. – За все его преступления». Но тут же отогнала эту мысль. Но девочка словно прочитала её, поглядела на Матрону своими печальными глазами и отошла, присев на краешек своей постели. За нею ухаживала сиделица Кондратия Мартемьяновна, старообрядка. Высокая, прямая, негнучая, словно вытесанная из одной тесины с безвозрастным малоподвижным ликом и яростно ревнивыми глазами, которые на её вытесанном лице сливались, как на иконе, в одно ярое око. И перекличка с печальным оком на безжизненном лице