Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Ты её особо-то пирамидонами не пичкай, – вздохнула Пелагея. – Ей они не помогут. Этот ребенок никому не нужен. Он приговорен. Ты полюби её. Просто дай ей своё внимание и ласку… Может, и отогреешь…

Матрона побаивалась Мартемьяновну. Сразу после первой попытки приласкать ребенка она почувствовала жесткий отпор её няни. Как только Матрона закончила процедуру, Кондратия тут же взяла за руку девочку, увела её и встала, связав руки на поясе. Явно всем своим видом предупреждая: это мое место, мой хлеб, и я его никому не отдам. Матрона согласно кивнула головою и вышла из теплого, ухоженного дома начальника лагеря. Оглянувшись, она увидела ту же Кондратию, державшую свои жилистые, перевитые воздутыми венами руки под грудью. И взгляд её не потерял ярости.

– Кого ты испугалася? – посмеивалась над нею Пелагея. – Она тебя так презирает, что не коснется тебя пальцем. И вообще, не бойся сердитых – бойся ласковых. Ребенок никому не нужен, и понимает это. Он и староверке не нужен. Ей нужно её теплое, сытное место при ребенке. А на него мы с тобою не претендуем.

Когда Хеля Хаимовна в очередной раз отбывала на Большую землю, Гоц приводил в дом с черного хода молодых сиделиц. Уходили они под утро со свитками и слезами…

Владыко Пётр ослабел. Едва подымал руки на благословение, которое Матрона принимала на коленях. Потом она неспешно и тщательно обрабатывала старцу раны, обмывала его, поила отварами и рассказывала всё, что видела и делала в лагере и какие мысли и помыслы её посещали. Их она сказывала старцу как исповедь. Особо её смущала жизнь начальника лагеря, и она горевала, что осуждает эту жизнь и самого начальника. Старец слушал внимательно, потом махнул рукою:

– Пустое! За собой следи. Их Господь судить будет.

После долгого молчания он сказал:

– Мы, русские, слишком любим поспать, расслабиться. Всё думали, что мы исполины, самые сильные, а вокруг братья наши меньшие. А как ударил гром-то Божий, проснулись, а мы в осаде. Ладно бы извне… Но и изнутри всё прогрызли братья наши. Колонии евреев… Вот они… И все иные инородцы… Они боролись якобы за равноправие, а получилось, что за господство над нами. И ничего, кроме презрения и злобы, мы от них не видим. О, если бы поняли это наши потомки. И научились бы, доверяя, проверять! Нация наша, детонь, на грани исчезновения. Надо молиться! Надо много молиться, чтобы Господь помиловал нас. Да, детонька… – Он вздохнул. – Пора бы и тебе подумать о постриге-то! Так уж всё сходится… Да. Будешь молиться о нашем народе… Выхаживать его… Чтобы выжил он, страдалец русский. Мы ведь малое страдание принимаем, а грядут великие. Что будет, деточка, что будет.

– А что будет, владыко?

Старец заплакал:

– А что святой Серафим предрёк, то и будет. Как он сказал, реки крови прольются. Война будет… И не одна! И пройдет наш народ через такие испытания, какие не ведал, даже исчезая, ни один народ в мире. Ведь наш народ Божий. Ему даны права сына, посредника на земле. Оплошали мы перед Господом-то. Забыли про Святую Церковь и Причастие. А давно ли ты, детка, причащалась?

– Да где ж мне причащаться-то, владыка?! В лагере-то!

– Надо, Господь и в лесу, и на дороге Причастие подаст! Вот как церкви-то святые позакроют.

– Как?

– Все, деточка, все. А православные-то в лагеря пойдут.

– Как? Все?!

– Дак… почитай все! Тогда Сам Господь будет православных-то причащать!

– Дожить бы, – вздохнула Матрона.

– Охо-хо-хо! Молись! А о другом не думай. Мы ить молитвенники худые… Никудышние. Все бы нам гобзовать да потешаться! Больше телесам угождаем, чем Господу и Духу Его!

– Да, мы виноваты! – скорбно вздохнула Матрона. – Но ведь и враг силён!

– Враги всегда сильны! А мы сильны только о Господе! И ты, деточка, возмогай о Боге да Матери Его, Заступнице усердной. Завтра ить Воскресение. На вышке земляк мой сторожить будет… Вот ты, детка, найди выход пройти за ворота… Вот мы и послужим Литургию.

О предложении владыки Матрона сказала Пелагее. Та не удивилась, но как-то внимательно глянула на подругу.

В воскресенье, рано утром, подруги благополучно вышли за ворота. Их встретил немолодой мужчина-лагерник и знаком показал идти за ним. Шли по свежей тропке в сторону небольшой рощицы. Недавно прошли дожди, и особенно пахла молодая трава и листва.

Матрона заметила, что Пелагея и мужчина знают друг друга. И в их жестах выработан свой, знакомый только им, язык. В рощице они увидели низенькую, обложенную сухим ягелем избушку из брёвен. Внутри неё было тепло. Явно недавно протопили настоящую печь. В углу на лавочке сидел владыко Петр, которому все разом поклонились в пояс.

– Это иеромонах Фотий, – наконец шепотом представила мужчину Пелагея.

Иеромонах после благословения тут же разделся до нижнего исподнего и лёг на пол. Владыко вынул из кармана большую Богородичную просфору и поставил её на грудь лежащего монаха.

– Зачинай, Евпраксия, – строго благословил он.

Монахиня глуховато прочитала зачал, потом часы, псалмы…

Матрона трепетала, как лист на ветру. Владыко жестами открыл незримые врата храма и дал знак монахине. Мать Евпраксия дернула Матрону за робу, и они запели «Иже херувимы».

На стихе «Тайно образующие» Матрона воочию увидела ангелов, служащих с владыкою. Он правил строго, негромко. Началась Литургия Верных. Кадило было настоящим, и мать Евпраксия раздувала уголья, которые дивно пахли ладаном. Матроне казалось, что нет ни избушки, ни лежащего на полу монаха, а преображён Престол Божий, вокруг которого служит, осеняя Его кадилом, владыко Петр, митрополит Воронежский, и ангелы прислуживают ему.

После «Отче наш» владыко исповедовал Евпраксию, потом жестом подозвал Матрону. Вся в слезах она покаялась наконец в своей страшной, потаенной и пожизненной любви к великому князю Иоанну.

Владыко как бы помрачнел ликом и, прикрыв голову Матроны красным платом, прочитал над нею молитву.

После службы он, задержав Матрону, поведал ей:

– Не ходит великий князь Иоанн по этой земле… Побили его враги Божии. Но душа его на небесах! Там! – Он указал пальцем наверх. – Он тебе помогает оттуда. Все они там. Весь царственный корень, жидами умученный. Он ведь со святой Елизаветою мучился! Со святым причастием тебя, матушка!

– Я не матушка!

– Ступай с Богом, матушка. Да хранит вас Господь, матушки.

Матрона совсем иная вошла в лагерь свой, чем из него вышла. Все преображалось вокруг. И она впервые глубоко поняла, как нужно ей это испытание в жизни. Разве она хоть раз в том царственном Питере познала такое глубокое чувство… И прозрение… Уже перед самым концом