Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Саид кружил вокруг учетчицы, стараясь завладеть её вниманием. Однажды приподнес ей халвы в шелковой, шитой его татаркой, ширинке. Но Дуня не взяла. Сказала, что не любит сладкое.

Василий с Саидом столкнулись на поляне у Ангары. Саид вёз на телеге сахар в столовую. Его измождённая клячонка едва волокла груз.

– Животину кормить надо, – заметил Василий.

– Корми, – ответил Саид и попридержал коня.

– Ты, это… – Василий исподлобья глянул на татарина. – К учетчице не подходи!

– Вай-вай-вай. Купил бабу? Калым платил?

– Платил! Подойдешь, глаза выбью!

– Вай-вай! Как страшно. – Саид вынул нож из кармана. – Чик-чирик – и нету.

Саид был откормленный, гладкий, но неповоротливый и Василий махом выбил нож из рук татарина. Потасовка была недолгой. Нож Василий бросил в Ангару, а Саид с подбитым глазом так хлестанул бедное животное, что лошадь заржала.

В этот же день Василий пришёл к Евдокии.

– Будешь со мной жить? – спросил резко, громко.

Она молчала.

– Чего молчишь?

Евдокия ждала и боялась решительных шагов Василия. Она опустила голову и тихо прошептала:

– Буду.

Евдокия знала, что, как только начались её посиделки с Василием, её возлюбленный начал строить на краю болота, под боком завода, хату. Ни домом, ни хатой землянку, которую один часто в полуночи творил Василий, не назовешь. Но здесь, по краю великой реки и болот, так строился весь крестьянский корень, который выбросило время на стройку. Народец собирался крепкий, основательный, не желавший спать на нарах в дощатых бараках.

Иногда, глядя уже в звездное небо, Василий вспоминал Чуманку и как строились, селились, осваивали, пахали. «А ведь похоже как, – думал он. – Только там, в Чуманке, помочи были. Всем селом строили дома. А Дуня!»

Евдокия сидела рядышком и улыбалась.

– А ведь тебе, Вась, тоже помогают. А, Вась? Вчера ночью вы с Витьком Гуркиным какое бревно приперли! Один бы ты не управился.

– И то правда!

К осени хибарка на болоте была готова. Василий сложил печь, вывел трубу. Евдокия принесла со стройки известь и побелила печь и стены, оштукатуренные ещё с весны. Крышу покрыл толью. И стену со стороны болота. Василию усердно помогала Домна. Штукатурила и обивала, разводила глину и обмазывала печь и штукатурку. Евдокия плела дорожки и накидашки.

Раза два к хибарке подходил Саид.

– Давай, давай! Работай… Всё одно сожгу, – обещал он.

Домна, на беду, услышала его. Она пошла на татарина медведицей, напугав Саида до полусмерти. Татарин как-то осел кулем. Ухватив хвастуна за шкирку, она смяла его, как пустой мешок, повернула и, закатив крепкого пенделя, деловито отряхнула руки. Больше Саид не показывался у хибарки. Но злоба его затаилась змеею и не давала ему покоя.

Ещё маленький рядок хибарок уже прозвали Раскулачихой. Народ в Раскулачихе подобрался серьезный, корневитый, не пропащий. Помогали друг другу спокойно и деловито. Кто ящик с гвоздями ночью поставит у забора. Кто инструмент, кто доски припрет. Рулона два толи. Василий в долгу не оставался. Ковал, подковывал, силенкой помогал.

Поселок, в котором строился завод, стародавний, старорежимный, притихший в болотах, что куличок. Весь он то и дело зарастал ракитником и черемухой, окраина его у Ангары была лесною и там, за Жилкином, был древний монастырь, уже взорванный властями, весь под завалами белых камней.

Иногда они с Дуней гуляли до монастыря, и она, припав к камням на колени, молилась и плакала. Коренные поселковые Раскулачиху не трогали и сторонились её гораздо менее, чем заводских. Какие, по их мнению, был народ гулящий, ветреный и жить здесь не хотел. Не укоренялся.

Василий, поднаторевший к строительству ещё с отцом, построился быстро, но все ещё не звал Евдокию в хозяйки, и промеж них греха не было.

В кузне Василий работал с сибиряком Ефремом. Молодой здоровяк, здешний, молчаливый и покладистый, он чем-то напоминал Василию отца, и потому Василий лишний раз ему не перечил, даже если тот портачил. Поэтому они работали в лад, и начальство было довольно. Ефрем помогал Василию класть печь, а оставшиеся без прикрытия три стены обмазал коровяком и побелил. Оттого хибарка напоминала приземистую хохлацкую хатку. Печь разделяла хатку, образовав кухоньку. Ефрем припер откуда-то темное от старости зеркало и повесил его в углу. Стол и лавку они сколотили вдвоем… Вот и всё убранство первого самостоятельного дома Василия, в который он за руку ввёл Евдокию.

– Будем жить здесь, – сказал он. – Это наше!

После многих лет скитаний эта крошечная хатка, пахнущая свежей побелкой, с белой печуркой показалась Дуне маленьким раем. Это было ее личное место на земле. Рядом с Василием.

Домна пошмыгала носом и перекрестила троекратно племянницу.

– Вот тебе мое благословение, – сказала она и развела руками. – А кого делать! Так уж вышло. Господь, поди, простит! Он милостив…

Она ушла к себе. А Евдокия повесила в угол заветную свою иконку Божьей Матери Казанской, с которой скиталась все эти годы. Помолилась, прося прощения… Василий обнял её… И она легла рядом с мужчиной, с чужим, как она думала, мужем. Но бесконечно родным и давно любимым ею человеком…

Ночью, когда Василий уснул, она вышла на простор, села на пахнущий свежей краскою крылец. Так пахла отныне её новая жизнь, за тяжелой по-деревенски дверью которой спала её судьба, с детства которой она боялась. Она вспомнила, как боялась Ваську коваля в Чуманке и как не любил кузнецов её тятенька, священник Никодим, и как неумолимо сошлись их с Василием дороги.

Ночь была звездная. Крупный ковш Большой Медведицы нависал прямо перед нею. Лягушек уже не было слышно, и голый лесок стоял перед нею, как толпа, темная и укоряющая, готовая двинуться на неё.

«Ограду надо», – подумала Евдокия, передернув озябшими плечами, и её обрадовало открытие, что она по-хозяйски думает о своем доме, об ограде и воротцах. Она счастливо засмеялась. Да, там, в их первом пристанище с Василием, спал он, чужой муж, но её судьба, и нет на земле силы, которая заставила бы её оставить Василя и разлучить их. Нешто зряшная их встреча? Нет, так быть не может. Не она, Дуняшка, разлучница, а та, чужеродная алтайка. Потому у них ничего и не получилось.

«Половичков бы надо наткать», – додумала Евдокия, входя в дом.

Домна через недельку вдруг собралась в Чуманку.

– К братке, к братке, – бормотала она. – К отцу Никодиму. Поди, провалилась могилка там. Кто бы подумал, лежит один-одинешенек там, и крест весь покосился! Я видала!

– Где ты видала? – на слезах вопрошала Дуня.

– Во сне. Где, где! Пойду! Ты