Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Потрогала нетронутую подушку Василия. Проверила Любашку. Та спала мирно, светила беззубым ртом. Вспотела чуток. Во дворе уже ждали три утки, которых Дуня купила у соседки.

В калитку застучали. «Кто с утра?» – подумала она.

За забором стояла Шурочка.

– Опять? – воскликнула Дуня.

Шурочка сошлась с Саидом, и он частенько поколачивал сожительницу.

– Дунь, ты рази ничего не знаешь?!

– Ниче. А чё?

– Дак война, Дуня!

– Кака война?! Кто сказал…

– А ты репродуктор-то включи! Немец, сволочь, напал на нас.

«Василий!» – первое, что пришло ей в голову.

– Чего ж я сижу. Мне ж к Васе надо!

– Бежи, бежи! А я с Любашкой посижу.

Как назло, попуток не было, а потом проезжали полные. До Красных казарм добралась к вечеру. Военная часть вся была облеплена бабами и детьми. Они висели на воротах части и чего-то с надеждою ждали.

На крыльцо вышел военный.

– Не ждите, говорю! Ушел эшелон ешо ночью. Всех погрузили.

Бабы молчали. Наконец какая-то всхлипнула.

– Куды, милый?!

– На войну, бабоньки! На войну!

Поднялся истошный вой, и военный срочно скрылся за дверью.

Война! Это была война.

Книга 4. Война

Пелагею взяли на фронт сразу по началу войны. Провожала её Матрона до самого военкомата.

– Ты, главное, не трусь, – убеждала Матрону Пелагея. – Сама делай операции. Мы ведь с тобой все раны прошли в Первую мировую. Тебе давно пора самостоятельно оперировать… Карло слушай… О Господи, Господи! Война! Ну почему война?! Только-только покой обретать начали! Ну, ты всё поняла?

– Да всё!

– Никому не доверяй, всё проверяй сама! Все швы… Всё сама обрабатывай… Главное, не торопись… И молись про себя. Иисусову читай… Я, если устроюсь, найду возможность тебя вызвать… Ну, всё! Прощевай, матушка Елизавета… Будем молиться!

– Слава богу за всё!

Пелагея, казалось, сгинула бесследно. Ни письма, ни весточки от неё. Матрона знала, что Пелагея писать вообще не любит, но хоть бы записочку для Кузьмы. Сторож, он и переживал о пропаже Пелагеи, но помалкивал. Он, как в начале Гражданской, пропадал в городе с самого утра и приходил то с полешкой, то с сухариками к чаю… Полного голода ещё не было. Но в сторожке было холодно. В октябре Матрону призвали…

Она попала в санвойска на поезда, собирающие раненых на передовой. Год целый она ползала под вой и грохот, взрывы и стрельбы с солдатскими телами на спине, ни чуя ни жары, ни холода. И пот с кровью лился у нее между лопаток. За этот год она разучилась спокойно, негромко говорить, а чаще кричала. На что никто не обращал внимания. Потому что сестры кричали все. Либо кричали, либо молчали…

Ранней весной сорок третьего начальник поезда вызвал её в купе и, не глядя на неё, сказал:

– Собирайся, Сидоровна, списывают тебя с поездов… Запрос на тебя… На передовую в медсанбат…

– Мы и так на передовой!

– Выполнять приказ! В Москве сойдешь!

– Есть выполнять приказ!

Матрона сразу поняла, что её разыскала Пелагея.

Наставница, таковой считала её Матрона, встретила её у палатки медсанбата. Пелагея сидела на табуретке и курила. Валил лохматый мартовский снег. Он таял на земле. Воробьи купались в свинцово-серых лужах. Весенний свет слепил глаза, сочно булькала слякоть на дорогах.

– Весна! – грустно сообщила Пелагея, глядя, как из пуговицы Матроны падает земля.

– Весна! – послушно прикрикнула Матрона. – Здравствуй, матушка.

– Вспомнила! – усмехнулась Пелагея. – У тебя вшей нет?

– Бывают! Все фронты во вшах!

– Я тебя искала, – сказала Пелагея и, отвернувшись, отёрла слезу.

Пелагея поседела. По рыжим подпалинам между пальцами видно, что курит она много, голос с хрипотцой.

– В санбат! – резко приказала Пелагея и встала. – Мыться, вшей выводить. Спать, не то уснешь на операции.

Матрона отмывалась и отсыпалась два дня. На третий встала рядом у операционного стола. Обе они отличались друг от друга. Когда-то розовая, как снегирек, Пелагея стала прямой и белой, а Матрона – темная-коричневая, полусогнувшаяся, и в крике её уже поскрипывал поживший хрип. Обе подруги отвыкли друг от друга.

– Монахине лучше помолчать! – резко как-то сказала Пелагея Матроне. – Уж очень ты громкая, сестра!

Матрона послушно кивнула головою. Она заново переучивалась жить. Сбавлять громкость голоса, не бежать, раскрыв рот, куда ни пошлют, не топать размашисто. Даже попыталась закурить, но не смогла.

– А потом ты сможешь бросить? – спросила Матрона подругу.

– А оно будет для нас? Потом… – криво усмехнулась Пелагея.

За эти годы обе они привыкли к гулу бомбежек, взрывам, грязи и крови, к ампутациям рук и ног… Пелагея разговаривать как бы разучилась. Матрона только слышала от нее:

– Пинцет, зажим, скальпель…

Бессонница и сборы стали привычными. Их передвижной палаточный госпиталь двигался вместе с фронтом. Сборы были за Матроной. Она послушно исполняла все свои обязанности, знала, где что лежит и при бомбежках что хватать сразу. Под Сталинградом их палатку поставили у штабного блиндажа. Эти бои – самые жаркие в их практике. Взрывы не прекращались ни на минуту. Медики не отличали день ото дня и третий день не отходили от операционного стола.

Пелагея спала по двадцать минут тут же, на стуле, и Матрона по её приказному жесту заменяла хирурга. Иногда они видели в оконце своей палатки несущихся мимо штабных офицеров, серых от пыли и земли, озабоченных, с мертвенно усталыми лицами… Иные попадали к ним на операции, но большинство не появлялось никогда.

К февралю сорок третьего обстановка вокруг госпиталя существенно менялась. Их перебросили, как всегда, без предупреждения. Остановились у железной дороги незнакомого города.

– Какой город? – спросила Пелагея, закуривая у пробегавшего солдатика.

– Сталинград, – ответил тот. – Царицын!

Что-то особое чувствовалось в самом воздухе, в котором усиливалось даже физическое напряжение. Мимо госпиталя непрерывно шли составы с тяжелой техникой. По близкому гулу авиаразведки медики понимали, что бои будут решающими. На рассвете в начале февраля после тяжелой, густой тишины враз все взорвалось, загудело, завыло, стало светло так, как и днем не бывает, но Матрона, выскочившая из палатки, ничего не увидела. А когда подняла глаза, то небо показалось ей черным от авиации.

– Наши, – радостно сказала она. – В наступление пошли.

Они стояли у операционного стола круглые сутки, не различая дня от ночи. Санитары и девочки волокли, тащили, реже приводили раненых… Если и удавалось чуток прикорнуть, то сон больше был похож на полуобморок…

И вдруг наступила тишина. Мертвенная… Медички осторожно выглянули из палатки, потом вышли. Земля была взорвана. Не было пяди под пятку нетронутой земли. И снега не видно было нигде. На буграх и рытвинах валялись солдаты. Немцы и наши. Из-под глинистых осыпей