Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Председатель колхоза, мужик одинокий по инвалидности, уже не воюющий, с ранней сединой на кудлатой голове, встретил Устинью без радости.

– Это что за барыню ко мне поселили? – Утя пошла на председателя всеми своими костистыми мослами. Мало того, что с фашистами путалась, выводок от них привезла, а я должна их обрабатывать? Нас до нитки обобрали, мужики, значит, кровь льют, а я должна кормить эту барыню?! Подстилку немецкую.

– Ну, ты это… Язычок-то прикуси! Подстилки на Севере… В лагерях. А у нас эвакуированные. Барыня, вишь ли… Ты сама-то много ль трудодней выработала?

– А я не колхозница!

– То-то! А на что живешь?

– Хозяйством своим кормлюсь!

– Единоличница, стало быть. Недокулаченная!

– А ты докулачь! Сидишь, шалав прикрываешь! Моих мужиков всех упекли. А ты на этой усадьбе каждое бревнышко… Вот, – она показала корявые, распухшие в суставах руки, – своими вот этими… Для кого строили? Для подстилок немецких?!

Утя развернулась, толкнула дверь ногою и вылетела на крыльцо.

Через неделю Янину управляющий определил на работы: пока перебирать картошку в колхозном овощехранилище. Работала она в красивых дамских перчатках, чем подивила и чуманских баб, которые не то чтобы перчаток, а и варежек-то не всегда имели. В морозы – и то зачастую прятали руки в карманы телогреек. Варежек и на ребятишек не напасешься. А бабьи руки ко всему привычные: и к топору с пилою, и к навозу, и пряже, и картошке…

Утя зорко следила за постоялицей. Со злорадным удовлетворением она заметила цыпки на руках Янины. Исчез атласный халат, и на ней появилась будничная и не всегда чистая юбка…

«То-то, барыня, – презрительно думала Утя, глядя на поблекшую квартирантку. – Это тебе не с немцами мудохаться».

По первому снегу Янину перевели на тока, и она приходила домой вся в пыли. Но гонору у польки не убавилось. Она по-прежнему относилась к хозяйкам свысока и захомутала в батрачки старуху Одинцову, бездетную вдову чуманского конюха. Старуха много лет подворашничала, но нигде не задерживалась, от того, что руки липкие у нее… И Утя вытурила её из усадьбы, как только она прибрала к сноровистым своим ручкам стеганое Устею же одеяло из флигеля Матроны.

Однако в усадьбу кузнецов старуха вскоре вернулась, потому что детей злосчастной польки обихаживать было некому, и полька подольстилась к Екатерине, подарив для Зойки яркие бусики…

Работы у старухи Одинцовой было много. Одна стирка чего стоила, горшки да каши. Кроме того, расповаженная Янина любила белую постель и, чего сроду не знали чуманские женщины, – накрахмаленные простыни.

– Бл…дь есть бл…дь! – произнесла Устинья, увидав, по её мнению, знак несомненного разврата, висевший во дворе на бельевой верёвке…

Вконец раздосадованная Устинья зорко следила за квартиранткой и ждала момента. Терпежу её хватило ненадолго. Как-то вечером, по первому морозцу, выждав, когда старуха Одинцова чухнет со двора с бугорком Надейкиных сапожек, Утя подложила к многочисленным узлам польки крапивный куль, наполовину наполненный зерном и её же перчатку в зерновой пыли. Вторую перчатку с зерном она подбросила в расшитую сумку польки, в которой та брала на работу обеды. В тот же день она как бы проговорилась управляющему, что, мол, сколь узлов у постоялицы, только вот она не понимает, к чему там полкуля зерна затесалися…

Управляющий сразу смекнул, к чему это сказано. Встретил машину с поля с милиционером. Нашел в сумке Янины перчатку, полную зерна, а в узлах полкуля зерна… Вскоре польку посадили на телегу, вокруг бантиковый её выводок с множеством узлов. И только её и видели в Чуманке.

Горевала о ней только старуха Одинцова, у которой на её узлы был живой интерес. Все же одну из простыней польки она «забыла» ей вернуть, а Екатерина не смогла удержаться от розового халата, заложила его берестою в подпечек… Янина и не хватилась его. Не до того было. Зато ненаглядная Кати на новогодний утренник явилась настоящей принцессой. Утя равнодушно глянула на нарядную внучку.

– Вся в мать, – холодно сказала она, – ишь как выгибается. Её к полячкиному гороху подсыпи… И не отличишь…

Надейка на усадьбе появлялась все реже. Устроилась она в районе, устроилась сытно и чисто. Подавальщицей в столовой… Ходила в белом жакете, шаль пуховая, чесанки на ногах. Краля не хуже полячки! Кавалеры вокруг, что мошкара, роем крутились. Она же связалась с Венькой Крамером, прозвищем Батый. Венька был из крутых, ворюга несусветный, сидел не раз и между отсидками крутил с Надейкой, потом он садился на срок, оставив на прожитье Надейке изрядную сумму, а Надейка рожала мальчика, которого отдавала свекровке на воспитание. У ней было уже двое сыновей. Третий умер сразу после родов.

– Скоро банда будет, – холодно шутил Батый, осмотрев очередного сынка после отсидки.

Годам к тридцати Надейка стала попивать. Она старалась забыть Морозова, да и Зойку-доченьку… Но не удавалось, потому что Утя частенько наведывалась в райцентр продать сметанки или по осени – уток распотрошенных, которых они с Катериной выращивали по сотне штук в иное лето. Яйцо тоже возила перед праздниками. А по-иному не проживешь Пенсии у них не было, а Екатерина мантулила за трудодни… Надо было выживать… Конечно, загашники у неё имелися. Не всё выгреб Красуха, и не всё знала алтайка Зинка. Но Устинья и в помыслах не смела их тронуть. Она хорошо помнила черные дни раскулачивания и как прятала золото своё и тятенькино. Лукерья – мать, ей указала, где зарыты драгоценности и золото Молотовых. Как отхлынули черные времена, ночью с матерью они выкопали на задворках усадьбы бывших купцов кованый ларь и перенесли его к Савиновым. Усадьба купцов уже пришла в запустение… Глядя на кровный, безнадзорный тогда свой угол, мать Устиньи от горя слегла. А вскоре и отдала Богу душу…

Устинья ждала Василия. Надейка, как сухая ветвь, отвалилась от родового дерева. Но Василий был жив, воюет…

Сельсовет от Савиновых вроде как отстал… Да и то, по теперешним временам не так богата стала Савинова усадьба. Она и купеческая Молотовых не сильно сгодились колхозу, уж и не знали под что их приспособить, а запущенные бабами кузнецовы владения совсем казались ветхими… Но Утя усадьбу берегла, считала своим долгом её дотянуть до мужицких рук…

Хозяйство, надо признать, она вела рачительно и умело. Развела птицу, держала корову и овечек. Птицу и не считала. Екатерина тоже не спала. Обшивала всех, ещё и чуманских баб по мелочи… Ткала дорожки, вязала носки и варежки… Вдвоем они усадьбу держали. Зойка росла в любви и холе, уже и капризничать начинала, но один только взгляд Устиньи быстро