Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Шурочка долго не скучала в одиночестве. Сразу после гибели татарина за нею стал ухаживать вдовец, вернувшийся с войны по ранению. В боях под Сталинградом он потерял руку, вернулся в пустой дом, жена померла… А Шурочка была веселая, упругая, кучерявая…

Жили они с Шурочкой ладненько, сытно. Яков Ильич работал поначалу счетоводом, щелкал косточками на счётах, потом кассиром, дорос до бухгалтера. Благо, что единственная оставшаяся рука была безотказной. Деньги он отдавал жене все до копейки, не пил… Все бы хорошо, но Господь им деток не давал. И потому тяга Шурочки к дочери подруги не ослабевала.

Как-то, уже на закате, Шурочка прилетела, как на крыльях.

– Церковь открывают!

– Где? Когда?

– Нашу! На вокзале… Михайло-Архангельскую.

– Разрешили?!

– Сталин велел! В общем, в воскресенье служба, а в субботу батюшка просит помыть храм и повесить иконы.

Евдокия неделю работала за свою сменщицу и в субботу они с Шурочкой бодро шли по узкоколейке, на которой возил крошечный паровозик зерно на большую дорогу на вокзал к старинному храму в начале заброшенных бараков бывшего скита. Уже переходя рельсы вокзала, Евдокия заметила на куполе храма рабочих, прибивающих большой деревянный крест к куполу и волнение охватило женщину. От радости она почувствовала прилив сил и желание сразу прикоснуться к стенам храма.

В притворе уже руководил батюшка, женщины ручейками текли к нему под благословение, и он отсылал их в нужные места для работы. У ворот алтаря благоговейно стояла с ведром и тряпкой Мирониха. Суровая, большая, крепкая баба… Ещё не старуха. Она раздавала женщинам тряпки и вёдра. Кусок драгоценного мыла раскрошили по вёдрам, бережно, как просфору. Её лицо было так строго-торжественно, будто она подавала не тряпку, а икону.

Евдокия мыла окно у клироса. Сквозь промытое стекло виднелось болото, часть речки Сарафановки и лучезарный клочок живого неба. Женщина мыла, читая про себя молитву, и ей казалось, что высокий клочок неба слышит и внимает ей, и тогда она страстно стала просить Бога о спасении Василия. Когда она обернулась и глянула внутрь церкви, то узрела такие же напряженно молящиеся лица женщин. «Все, кто сегодня моет церковь, – подумала она, – все вымолят своих близких…»

К вечеру храм был вымыт, натоплен, и отец Иоанн отслужил благодарственный молебен.

– Когда ещё выходные дадут? – вздохнула Евдокия на обратном пути. – На службе бы побывать.

– Дадут! – убедила Шурочка. – Скоро война кончится – и выходные нам дадут…

Дуняха уходила из дому в начале седьмого. Уходила спокойная за ребенка, оставляя дочь на попечение тётушки. По болоту, сырому и туманному, они шли вдвоем с соседкой Ритой, инструментальщицей из пятого цеха, а потом сливались в поселковый ручеёк и наконец вливались в широкую, на всю дорогу, реку, спокойно плывущую к воротам завода. Река была монолитно темная от телогреек и темных платков.

День предстоял тяжелый. Евдокия носила на этажи ведра с цементом. Старалась из последних силенок. На что ей весовщица как-то заметила:

– Ты что, вдова?

– С чего это? Мужа жду с войны!

– А чего свою мотаню не бережешь?! Дождешься, покель она не вывалится. Мужик, он хоть раззолотой, а бабу любит здоровую! Особливо это место. – Она, не стыдясь, назвала бабье по-народному. – Носи по полведерка! Начальство тебе здоровье не вернет…

Евдокия и сама чувствовала, что изнемогает. Внизу живота всё тянуло… Пожаловалась Рите.

– Ой! Вот вовремя-то сказала! – воскликнула Рита, живая, маленькая рязаночка. Их раскулачили тоже на Алтае, только за Барнаулом, и они сразу нашли общий язык. – У нас Галю-хохлушу уволили на днях за опоздание.

– За сколь минут?

– За десять!

– И уволили?

– С треском! Хорошо, хоть под суд не отдали. Место-то освободилось! Вот что!

– Да кто же меня возьмёт? – вздохнула Дуняша. – Ваш цех… Ого-го.

– Возьмут, – хмыкнула рязаночка и подмигнула подруге.

И впрямь, какими-то немысленными путями Рита добилась перевода Евдокии в свой цех, в инструменталку, и работать стало легко. Евдокия выдавала инструмент, чистила, смазывала, забирала назад. И почти не уставала. По субботам девчата из её цеха после работы ещё в город на танцы бегали, а Евдокия шла в церковь на повечерие. С работы её встречали Домна с дочуркой и по знакомой тропке вертались в свою хатку. Однажды Любаша вдруг на тропинке вскрикнула и заплакала.

– Чего ешо! – недовольно нагнулась к ней Домна.

– Ножка…

Любушка шла по тропке босая. Из пяточки вынули шип…

– Чёй-то, – недоумённо повертела на свет шип Домна.

Евдокия пошарила тропку. Чуть вбоку нащупала заросший травкой твердый, колкий кругляшок.

– Татарник! – с досадой сообщила Евдокия. – Ещё вчера его не было. Утром народился.

– Теперя его не выживешь! – Домна гладила пяточку девочки… – Видала я эти татарники на болотах у старопрежних-то… Дрянная примета. Татарва, она не отвяжется.

– У нас их нет, татар!

– Куды девались?! Шурка-то!

– Ну, Шурка теперь не в обиде!

Жизнь Александры и впрямь мало-помалу устраивалась Её смиренный супруг щёлкал одной рукой на счётах, а сама Шурочка перевелась со складов и приняла маленький магазинчик на кирзаводе, рядом с деревянным клубом. Продавщицей Шурочка оказалась оборотистой, обвешивала незаметно, по малу, и приторговывала ещё всем, что ни попадя, кроме магазина. Жизнь с мужем оказалась у неё хорошей, но пресной, и потому Шурочка имела ухажеров, заводила романы на стороне и красила губы.

– Это меня татарин развратил, – убежденно говорила она. – Гори он на том свете… Жарься, сволочь, на сковородке!

– Прости ты его! Легче тебе будет…

– Разбежалась! Пусть мучается!

Татарник рос медленно, но был крепкий, жгучий. К осени он перерос траву и налился соком. Дуня часто поздними вечерами вставала подле него и смотрела вперед на тропу, которая вела к дороге в людской живой муравейник, молодой, бурлящий, как брага, непрерывно обновляющийся. А за её спиной белено светилась под луною приземистая Раскулачиха, притулившаяся к болотному озерку под странным названием Баба, тихая, как отживающая старуха… И над всем этим равнодушно блистало рясное предосеннее небо со своим никому не ведомым миром, столь же живое и горячее, которое, как говаривает Домна, всё в душе человека. И весь человек, и род людской в нем. И стоя под высоким переливом небосвода она просила Господа только об одном: «Только бы Василий вернулся! Хоть какой! Только бы вернулся!»

* * *

Ноябрь был огненным. Автоматные очереди, артиллерийские фейерверки, трассирующие снаряды… Всё это пекло гудело над ухом денно и нощно. Фашист зверел. Ему был нужен Крым… Словно почуяв общее состояние людей, море штормило каждый день, что сильно подрывало оборону. Ночами по тяжелым валам волны беспрестанно шарили прожекторы противников… Десант прочно сидел