Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

и стала двигать тяжелый засов на двери… Засов сидел крепко, высоко. Ребенок едва дотягивался до него, а сдвинуть засов силенок не хватало. В это время дверь сакли широко распахнулась и из неё во двор вышли два немца с автоматами наготове и старый татарин в ватном халате и тюбетейке на белой голове. Он что-то втолковывал немцам, показывая посохом на сарай, и все они решительно подались к сараю. Но тут неподалеку грянул взрыв, и застрочила пулеметная очередь, и вся троица быстро исчезла в дыму взрывов.

Девочка с натугой приперла камень, установила его у дверей, но силенок всё одно не хватало. И Василия словно подбросило. Он вскочил, кинулся к сараю, во мгновение отодвинул засов. Из сарая вышел живой Таганок, закрыв от солнца рукою глаза, зевнул. Друзья обнялись, а девочка вдруг быстро зашарила грязными ручонками по бушлату Василия.

– Сальдат! Сольдат, – потом радостно воскликнула она и, захлопав ладошками, юлою завертелась вокруг. – Ты! – закричала она. – Сольдат…

Василий молча пожал плечами на безмолвный вопрос Таганка.

Девочка ликующе показала ему пуговицу и приставила её на своё бывшее место на бушлате.

«Она!» – наконец догадался Василий. Тот шевелящийся бугорок, который он укрыл собою в кустах. Василий нагнулся и поцеловал девочку в лобик, а она сорвала монетку из глубин одной из своих косичек и отдала ему.

– Амина! – кто-то кричал у сакли и ругался, судя по тону…

Оглянувшись, из глубины кустов Василий увидел, как девочка стоит подле высокого татарина, и подошедший старик ударил её по лицу.

– Ругаются! – хмыкнул Таганок.

– Откуда ты знаешь?

– Да я по-ихнему кумекаю! Как бы они её не пристрелили!

– Давай пальнём! – рванулся Василий.

– Нельзя. Не уйдем! И девчонку погубим… В сакле много немцев! Слушай, а бабы у них так себе. Наши лучше…

– Кто про что, а вшивый – про баню! Ты когда-нибудь про другое думаешь?

– Не-а! А чё, хоть подумать. Наша сестричка идет, у неё под халатом все шевелится! А эти как замороженные! Но глазастые… Ты знаешь, глазастые!

– Ты бы лучше письмо моим написал!

– Да я твоим на всю войну написал. Они у тебя одинаковые все: приветы, поклоны… Служу, воюю, бьем врага! Стопка целая в ногах на топчане… Вот почту прилетят забирать, отдам!

– Врать-то ты здоров!

– Пустое! Языка не взяли!

– Меньше надо про баб думать!

– Слушай, там татарочка одна есть. Жена старика – четвертая! Как куколка… Жена старика! А я такой красавец… Молодой… А она мне кусок лепешки бросила и глаз не подняла!

Ночью Василий с Таганком поползли за языком…

* * *

Евдокия привыкала к болотам. Бегая по проторенным тропкам на завод и в поселок, она научилась слышать их. Слышать живой глубинный мир болот и привыкать к его языку, цветам и запахам… Она смирялась с ним. Особенно летом, перед дождем, когда усиливались запахи трав, молодой листвы, ярче цвели незабудки, которые Дуня ставила на стол в алюминиевой кружке. Особенно перед дождем пели лягушки… Они пели, горячо проливаясь, как июльские дожди…

Перед самой Троицей Любаша приболела, оставить её было не на кого. Два дня за дочкой присматривала Шурочка. К тому времени подружка Евдокии неожиданно овдовела. Ее татарина подрезали ночью на краю болот у Ангары, когда они с дружком делили добычу, ограбив склады Сахарсбыта… Шурочка не сильно печалилась. Пожив с мужем два года, Шурочка на его немноголюдных похоронах сказала Евдокии:

– Слава богу! А то я бы сама его ночью топором рубанула.

Её замужняя жизнь была несладкой. Татарин пил, не глядя на то, что он мусульманин и им как бы не положено, бил Шурочку нещадно, гоняя по поселку топором, заставлял продавать краденое…

Шурочка обожала Любашку. Детей в коротком и несчастном браке у нее не случилось, и она, тоскуя по ним, приглядывала за дочкой Евдокии с удовольствием… Работала она сторожем на ближних складах Сахарсбыта. Любашку брала с собою:

– Бог дочку дал, – говорила.

– Даст тебе Господь дочку! – заговаривала её Дуняшка, забирая девочку. – Свою. Настоящую…

Увела она Любашку на светлом майском закате, когда особенно щедро бродят глубины болот, отдавая неведомые звуки и запахи. Молодой шерсткой покрывается коч и бежит навстречу, как стадо зеленых барашков. На своей исхоженной тропке Евдокия отдыхала. Дома её ожидали дела. Ужин и завтрак для ребенка. Вскопать надо было грядки две и принести пару ящиков чернозёма из лесу. Она ещё на той неделе надыбала его под березою.

На середине тропы издали ещё Евдокия заметила странный бугорок у кочек… «Камень, что ли, привезли какой», – подумала она. Но бугорок зашевелился. Подойдя ближе, она узнала Домну.

– Где-то шляются, шляются, – заворчала Домна, подымаясь.

– Домна. Тетушка! Я на работе была!

Дома Домна сразу легла.

– Ноги гудом гудять, – сообщила она.

Пока Евдокия готовила ужин, Домна рассказывала о Чуманке. Подробно, начиная с краю у реки. Кто помер, кто живет, кто доживает…

– За рекой построили коровник… Прям на том месте, где твой Васька самарского жиганенка побил…

– А Устинья-то как?!

– Как-как! Денег тебе прислала!

– Боже ты мой! Откуда ж у нее деньги? Она ж не колхозница!

– А у колхозников какие деньги?! Единоличничает. Скот держит. Продает… Да и припрятала, поди…

– А Надька их?!

– Надька-то… Та исстрепалась совсем. С большим жиганом связалась. Пацанов двоих родила… А он из тюрем на вылазит… Ты погоди, я чуток передохну и все тебе распотрошу. Весь узел… Там сало для тебя. С Алтаю перла…

– Вот спасибочка… Да ты что ж, пехом шла?

– Дак я ить не зараз. Я с остановками. У невестки два дня жила. Не понравилось, но передых был. У старорежимных по неделе жила. К одним зайду. Она сразу грамотку к своим пишут. Неделю жду. Потом другим старого обряду пру… Несу грамотку. Ещё недельку жду. – Она усмехнулась. – Скажу, что встречали ласково… Старые-то. Кормили-поили… Хорошо живут. Ни в чем не отказывают. А за стол с тобой ни вжись не садят… Сроду не сядут… Брезгуют нами, вот что… Они, мол, настоящие, а мы – мякина!

– Гордые?!

– Не приведи господь…

С Домною жизнь стала легче. Летом Дуню ждал готовый ужин, и Любашка бежала навстречу по тропке с распахнутыми ручонками, зимой – натопленная печь. Домну, правда, с Шурочкой мир не брал. Обе ревновали друг друга к Любашке.

– Пустельга! – выговаривала Домна о Шурочке. – Это же надо – с татарином связаться! Они ещё нам покажут – татарва эта! Что-то он ей и ребеночка не заделал!..

– Он заставил её аборт сделать!

– Тьфу! Страм какой! Грех ить! Душу ангельскую загубила.

– А ты не суди!

– А