Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

образумливал девочку. Кузницу Утя держала на большом, ещё выкованном старым Сидором, замке и заходила туда изредка: пыль обмести… И сразу закрывала. Иной раз без особой надежды она выходила за ворота поджидать почтарку Варьку, так же как и все чуманские бабы. Но девчушка чаще проходила мимо их двора… И в этом было и облегчение: может, не убили… Может, жив… Василий… Дочь она выбросила из сердца. Сразу и решительно, и никогда не упоминала её имени.

Последнее время Устинья наповадилась ходить за поле гречихи, туда, за овраги, и стоять на пригорке, где начиналась большая дорога в райцентр и она же кончалась из райцентра… И смотреть в морозную, игольчато-белую даль сквозь седой морозный туман по дороге на горизонт… Как будто ждать кого-то… Ей-то ждать было некого. Но другие бабы стояли, и она стояла.

Как-то, возвращаясь, она проходила мимо мазанки Зинки-алтайки и услышала скулящий бабий плачь. Постояв чуток, Устинья вошла в жилище. В нос сразу шибануло спертым земляным духом, чем-то кислым и пропастиною… Приглядевшись, Устинья разглядела топчан у давно небеленой и давно нетопленой печи. Что-то шевелилось и скулило на топчане. Устинья подошла поближе и откинула заплесневелый от сырости, грязный тулуп и увидала скорченную алтайку Зинку. Та елозила ногами по своему одру, от которого шел кисловато-мышиный запах, и её расчесанное, грязное, похожее на кучу пропастины из костей и култуком сбитых завшивевших волос тело дурно пахло.

– Хорошо живешь, подруга, – холодно изрекла Устинья, оглядывая черное жерло печи с грязными горшками и торчащим обломанным ухватом, топор у порога с обломанным топорищем и черные от сажи и грязи оконца лачуги…

Зинка подняла на гостью спекшееся в куриный зад лицо, на котором все ещё горели мстительным огнём чёрные каменья глаз.

– Допрыгалась! Плати таперя! Бог-то есть.

– Дай хоть глоток воды, – прошипела Зинка. – Я встать не могу! Колени в кровь стёрла. Ползаю вот… Всё ты! Я каждый день тебя кляну!

– А про Ваську ты забыла, что жизнь ему переломала! Это как? Себя кляни! Где твои дружки?! Пусть тебе и подают!

– Глоток! За него я всё прощу!

– А я за сына не прощу! Сколь народу ты, сука, властям сдала! Ползай, сучара. Пусть тебя твои божки спасают!

Ночью Устинья с Екатериною выкатили из амбара тележку, скрипевшую, как старая баба, и в большом крапивном мешке перевезли грязную кучку костей под именем алтайка Зинка в дом Василия. Перед этим они в баньке в трех водах отмывали облагодетельствованную вражину. Алтайка, захлебываясь, целовала Устинье руки, хватая их беззубым ртом. Потом она уснула, не успев поужинать, в натопленном доме у печи и спала сутки. Её покалеченное, почти неживое тело всё время вздрагивало во сне, и Устинья не будила её, а только думала: «На что дурак позарился?» Рухлядь алтайки она сожгла в печи, а Екатерина перешила для неё теплое старое, но чистое платье. Ела алтайка много, часто… Каши с молоком и всё пыталась целовать бывшей свекрови руки.

Сама Устинья только костенела в движении. Высокая, сухопарая, со сноровистыми руками, крепко державшими горшки и ухваты, подойники и соски коров, голову несла высоко. Частенько Утя слала посылки Евдокии. Вязаные Катею носочки и шапочки для внучки. Шаль теплую с козьим пухом для Дуни… Сало слала.

Дуня работала на заводе, где подвязалась в строительном цехе. Работала чернорабочей. Бетон носила ведрами, убирала металлическую стружку. Загружала бортовые машины тесом и чем ни попадя. Как все бабы в её окружении. И когда она входила в каменное здание детского сада, видела сытого и спокойного своего ребенка, то забывала про усталость. С дочкою она шла по болоту, вставала на то место, где они расставались с Василием и говорила дочери:

– Здесь мы встретим папу.

– Папа, – повторяла девочка.

– Папа! – радовалась Евдокия.

В начале лета она собирала кружку незабудок и ставила её на стол, на скатерть, которую вышила для неё Екатерина. Хатка её была в самый раз для двоих, быстро согревалась, казалась ей уютной. А главное, это был её домик. Своя крыша под головою, где рос её ребенок и где она ждала своего мужа. Любашка наливалась розовым тельцем, росла сметливой и резвою болтушкой…

«Только бы сохранить, – благодарно думала Евдокия. – До отца… Только бы он вернулся…»

Рано утром она допрежь всего вставала на молитву… Просьба её была одна – возвращение мужа. Как у всех баб России…

* * *

Уже четвертые сутки на море бушевал шторм. Тяжелые грязные валы волн рушились на таманский берег. Командиры нервничали: канителится! Нам не резон задержка! Наконец через пару дней назначили погрузку десанта.

– Чего загрустил, Васька? – подтрунивал Василия друг. – Переплывем… Здесь всего-то двадцать километров. Рукой подать! Прощай, Тамань!

С небес моросил колючий дождь.

Прибыл катер. Его швыряло по волнам бушующего моря. Потом подошли другие корабли. Но шторм путал все планы… В море вышли под утро. Василий сидел рядом с Таганком под плащ-палаткой. Ветер бил в лица. Прожектора полосовали черную тьму. Шли через минные поля.

– Ну, друг, прощай! – крикнул в ухо Василию Таганок.

Вода ревела и рушилась на палубу. В небе пылали сотни осветительных вражеских ракет. Завыл артобстрел. Грохотали взрывы. Загорелись вокруг катера, в которых попали снаряды. Палуба пошла из-под ног…

На берег выбрались промокшие до нитки и были встречены фашистской пулеметной очередью… Но берег был крымский. Добрались до Крыма. «Дуня вынесла», – подумал Василий.

Когда рассвело, десантники воочию узрели свой плацдарм километра в три протяженностью, с поселком, замершим, словно в обмороке… Два озера по бокам его, болото и высоты, оккупированные врагом. На улице поселка торчали вражеские пушки, везде были воронки от взрывов, обрывки проволочных заграждений. Бои шли нешуточные… С утра бился первый десант. Таганок выплясывал чечетку:

– Землица! – восклицал он. – Теперь мне сам черт не страшен!

Он боялся воды. Её и Василий побаивался.

– Ну, полезли к черту в глотку! – Таганок деловито потер руки.

Глотка у черта оказалась глубинной и необъятной.

Бои начались с утра. Фашист крепко окопался на побережье. У них было яркое освещение, и подорванные горевшие корабли хорошо осветили воду. Подходивший новый десант был весь как на ладони. Путь его преграждали огневые точки, рвались снаряды. Народ погибал валом… Кое-как прорывалось подкрепление. Фашисту Крым был нужен позарез. Он рвался уничтожить единственный краешек земли, занятый русским войском.

Тем не менее на плацдарме устанавливался порядок. Фронт ширился, подразделения вытягивались в цепь. Василий ползал под сплошным огнём, брал языки и добывал снаряжение и оружие. Таганок и минировал, и ходил в атаки. Бои шли непрерывно. Фашист