Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Но ни Василий, ни Таганок особо не мерзли. Когда громила атака крошечный пятачок крымского села, земля плыла и качалась под ногами, бывало, когда Василий не понимал, где он есть, что делать дальше, но какая-то неведомая сила двигала им, словно держала его с обоих боков, направляя точно в цель.

Он прошел и Сталинград, и Курск, но сейчас ему казалось, что жарче боёв у него не было.

«Молись, Дуня!» – мысленно посылал он огневую просьбу любимой перед каждым заданием.

Пока чаще рядового красноармейца Василия Савинова никто не притаскивал мешков с продуктами и всеми припасами на пятачок десанта, и поэтому он настороженно слушал небесную тьму. Маленькие самолетики шли низко, с выключенными моторами. По глухому шуршанию падающих кулей Василий уже отличал, в какую сторону они отлетают, и сразу полз к бушующему морю, которое как бы остро отвечало на поведение людей. Металось так беспрерывно, как и они…

– Грамотешки бы тебе, – как-то вздохнул политрук, обращаясь к Василию. – Я б тебе Героя дал. А так. Ну какой ты Герой, двух слов связать не можешь.

– А вы Таганку дайте! Он вам намолотит языком!

– Таганку неможно! Он несурьезный товарищ! Вот где он опять?! Ты у колодца бываешь?

– Так точно. Ползаем за водою.

– Вода есть?

– Много! И огня много!

– Ничего не поделаешь! Без воды никак. Ползи, подежурь у колодца. Там вчера Горбунова убило…

– Есть, товарищ майор!

Колодцев вокруг селения было два. В самом селении, скорее всего, были и во дворах, но татары предали русских и сдавали их немцам. Из саклей часто выходили фашисты с автоматами. Таганок, который всё схватывал на лету, уже чуть кумекал по-татарски и, подежурив у колодца, сообщил Василию, что третья сакля от краю вся в фашистах. Таганок видел, как они приходят ночью ко двору. Их впускает Мехмет. Он часто выходил на улицу со двора и, толкая, посылал куда-то девочку.

– Это Амина, – шептал Таганок, – она им неродная… Чем-то вроде двоюродной сестры… А вообще она тут затычка в бочках… Продать её собираются.

– Кому?!

– А им всё равно… За банку тушенки на ночь отдадут!

– Я его, наверное, это… подстрелю!

– Счас нельзя. Уйдут в другую саклю… их потом не выковоришь… Счас они, как на ладони… А то ешо и обойдут… Чё делать… Законы их такие…

– Тебе почём знать?

– Знаю… Видал я их. Они все предатели!.. Сколь наших перерезали. Я сам видел белого коня… Для Гитлера пестовали… Хотел стрельнуть, да животину пожалел… Она не виноватая… Вон твоя девчонка… Жаль её тоже…

– У меня дочка дома!

– А как же! Целую её в каждом письме! Полундра! Наши ползут… Гранату приготовь. Заметят, сразу замолотят!

Приползли за водою братишки из 301-го полка.

– Чего там у вас? – спросил Таганок.

– Роем, – ответил солдатик. – День и ночь… Ино не спасемся. Свекор рыщет, проверяет. «Глубже!» – кричит. Только лопаты сверкают. Земля нас породила, она и укроет…

Тут же шибануло сбоку. Земля вздрогнула. На месте разрыва долго держался дым. Пока он не развеялся, солдатики успели набрать флягу и покатили её по рытвинам. Свёкром прозвали ворчливого командира дивизии. Он не переносил мелких траншей.

– Глянь-ка, чё творят! – Василий указал Таганку направо. – Там мелькали, поблескивая, лопаты, и появился желтый дымок от пыли…

– Подкапываются, сволочи! – определил Таганок.

– Пустим огоньку, – Василий ощупал гранату.

– Не достанет… Вишь, они дымовую завесу пустили. Чё-то задумали! Доложить бы надо! Я мигом вертаюсь, а ты тут в оба смотри…

Василий смотрел в оба… Раза два Мехмет посылал куда-то девочку, резко выговаривая ей что-то и называл её Аминою. Девочка теребила косички и головы не поднимала. Василий с трудом сдерживал в себе желание выстрелить в Мехмета, но он понимал, что выстрел вызовет шквал огня, а ещё не все взяли воду. Главное, не было ещё санитаров из медсанбата. Вода для раненых – это святое…

Таганок вернулся не один – с разведкою полка. Они долго присматривались и поползли обратно. Ползли они по добротно замаскированному ходу. День клонился к вечеру. Море успокаивалось. Даже атаки становились пореже… У колодца начиналась самая жизнь. Десант полз и пробирался за водою. Таганок забрякал кружкою в своем вещевом мешке. Он хотел пить… Чуть приподнялся, и в это время раздался выстрел. Пуля просвистела над головой Василия и вошла в Таганка. Друг Василия пошатнулся, отнял от груди руку. Она была в крови…

– Эх, сладка водица! – хрипло сказал он и рухнул.

Василий обернулся на поселок. Стрелял Мехмет. Стоял, держа впереди Амину, как прикрытие…

– Ах ты, сволочь! – зарычал Василий, но не выстрелил.

Мехмет злорадно ухмыльнулся и исчез в полутьме… Таганок был мёртв…

Вскоре закончилась сорокадневная осада десанта… А в апреле Крым очистили от фашистов.

* * *

Весна затягивалась. Просыпалась лениво, словно потягивалась, раздумывая, не подремать ли ей ещё с недельку. С утра небо копнилось мелкой серой кочкою, сыпал снежок, будничный, серенький и безутешный. Пасха не зарумянилась. Белая мошкара лениво таяла, не долетая до земли. И всё казалось безнадежно унылым. Но по обедни выкатился желтоватый колобок солнышка, заиграл, как котенок, и заискрились в кочкаре лужицы. Ровно бисером подёрнулись. В Великую субботу Домна красила луковой шелухой яйца. Темный от ржаной муки кулич отдыхал в подушках. Любашка юлою крутилась вокруг постели и лезла к куличу.

– Ну-ка! – ворчала Домна. – Молотово отродье! Куды полезла? Придет время, своё получишь. Уж тебя-то не обойдут… Не обсевок… Ну, ты глянь – чистая бабка Утя. Руки те загребущи! Вынь ей и подай!

– Какая она Молотова? Она на тятеньку похожа, – сказала Евдокия.

– Ну, куды с добром! На тятеньку! Вся в бабку Утю… Тятенька сроду «дай» не сказал!

– Ну, чё ты всё, всё ворчишь и ворчишь. Праздник у ворот!

– Дак с вами греха не оберешься.

Домна, ворча, вышла во двор, встала у калитки. Попробовала на язык сырой весенний воздух. Как перелетную птицу, тянуло её в путь… Посошок бы в руку да перебирать землицу ногами. Счас на Алтае уже сеют. Семян бы посеять на могилке отца Никодима. Там у Домны и ромашка припасена, и всякий цветок пахучий…

Однако в самых глубинах души Домна начинала осознавать, что дело не в могилке брата и не в цветочках… Найдется кому там, в Чуманке, обиходить родимый бугорок. Та же Утя сроду не бросит могилку священника… А дело-то в том, что Домна заболевает неведомой тягой к скитаниям, к ветрам в поле,