Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

их встречали шумно, со слезами, разрухой, обездоленностью. А как в Иркутск прибыл, пешим пошел берегом Ангары к болотам Иннокентьевки, сердце так резануло, как ножом… Сел на колоду унять его. На земле стоял август. Уже потемнел лесок, и воздух был тяжеловат, насыщен сыростью, и ветер с Ангары приносил влажную свежесть.

Солнце застило ему глаза, когда он вышел из ивняка на болота. Родной дворик был тихий, приземистый. Он медленно подошел к нему. Калитка была заперта. На двери висел замок. «На работе ить», – подумал он. Положил на лавочку вещмешок и заснул. Сколь спал, не помнит. Проснулся от взгляда. Открыл глаза. На болотной тропке рядом с разросшимся татарником стояла женщина, держа за руку девочку…

Он рванулся к ним тяжело, увалисто, а она как-то обмякла, не в силах двинуться ему навстречу…

Книга 5. Татарник

Устинья Савинова не бывала в городе. Ещё девкой тятенька возил её раза два в Камень-на-Оби на ярмарку. Потому что Лукерья, хозяйка его и мать Ути, была от непомерной толщины беда как неповоротлива, а Устинья всегда была девкой оборотистой, толковой… Но Камень-на-Оби, хоть и зовется городом, а все ж не город. Так, уездный, захудалый, с грязью на дорогах, с собаками в подворотнях… И когда она получала письма от Евдокии из Иркутска, то представляла себе город, дома с балконами, машины вместо телег. Она и представить себе не могла, что Василий живет на болотах. Из окон видны татарские сакли с одной стороны, а с другой – лесок, в осенних проемах которого сквозит сибирская бешеная река.

Сама Устинья жила без нужды. Силы ещё были. Держала корову, выкармливала боровков, выгоняла по лету овечек. Екатерина жила на подхвате, растила дочкою Зойку, которую Устинья так и не признала. По воскресеньям она обвязывалась мешковиной и бидончиками, уезжала торговать в райцентр.

В колхоз она не пошла. В колхозе одни трудодни, а у нее живая копейка всегда в кармане. В войну вернулся из лагеря тятя Устиньи – Устин Молотов, бывший купец, воротила был, каких мало на Алтае-то, а в Чуманке первый. Пришел он худым, жёлтым, без зубов, со скорбными, словно въевшимися в кожу, глазами. К Устинье он не пошёл. Покойного свата Сидора не больно-то и при жизни того жаловал, хоть и пил с ним частенько. А сейчас быть как бы нахлебником у покойного погребовал. Пошел в свою холодную, разоренную усадьбу…

Устинья отца не обижала. Забегала часто, кормила, обстирывала, жалела – сдал сильно! Сама она не менялась. Становилась всё крепче, мускулистее… Подсыхала… Её часто видели на рынке в районе, куда она без устали возила «издержки», как она говорила. Деньги складывала… Да и бабьё всё одно кормить надо… И внучку, и Катьку, эту молчаливую каланчу. Кого она там заработает в своем колхозе… и алтайку Зинку, нахрапистую и наглую. Иногда Устинья подумывала отказать нахлебнице. Алтайка на сытных и вольных харчах откормилася, налилась соком, согнала с себя паразитов в баньках, а как-то, подловив Надейку, идущую к Екатерине, упросила её принести румяна с пудрой, губную помаду и карандаш. С утра нарумянившись-накрасившись, садилась у окна и смотрела во двор. Пропащая, как считала Устинья, её дочь зачастила к алтайке с неизменным портвейном.

Как-то и Устинья вошла в дом сына, глянула на бывшую невестку.

– Окорока-то не отсидела? Кого ждешь?

– Мужа! – нагло ответила Зинка.

– Какого?

– Василия!

– Турну я тебя, нахлебница! Ты ить одного дня в жизни не работала. На чужих шеях сидишь.

– Кто меня на эту шею посадил?!

Устинья холодно смотрела на алтайку.

– А ты чё, работала?! Свистала на лошадях да за мужиков цеплялась. Шалашовка да шалашовка!

– Я замужняя!

– У Васьки есть жена… и дети… А ты ему чего дала? Позорила тока! Да жись ему ломала!

– Я венчанная ему… Законная! А там блуд.

Устинья уж с тятенькой своим совет держала, что делать с этой душою змеиной, отравившей её сыну жизнь.

Старый Устин Молотов доживал одиноко. Его усадьба колхозу не сгодилась, и из неё не городили. Народ не шибко рвался в выморочные усадьбы, считая, что они навлекают на жильцов беду… Устину большая усадьба не пригодилась. Он отделил себе закуток двора с флигельком в одну комнатенку с печкой, и ему было тепло, но не покойно. Кости, конечно, ломило, но это не главное. Душа болела. Терзали воспоминания… Покоя не давали…

Вот она, косоглазая, ходит за ним пята в пяту. Давно ходит… С лагерей… А как уходить? Грехов полно!.. Торговлей жил. В этом деле… всего хватало. Да это бы куда ни шло. Грехов много, а добра кого делал. Загребал всё. А кому? Двое его сыновей сгинули в котле времени, переварило их проклятущее времечко. С потрохами сожрало. И косточек не сыщешь. Одна Устя и осталась. Ну, да дочь род не держит. Роды на сыновьях стоят. Бабы здесь с боку припёку…

Устин посоветовал дочери алтайку со двора не гнать. Попрется по селу, пургу гнать начнет. Имя трепать. Глядишь, опять раскулачивать начнут. Чего тебе, тарель щей жалко?.. Пусть сидит! Она со двора не ходит, не сплетает невесть чего. А так народ уважит. Мол, калеку пригрела, сироту бездомовную. Не гони! За воротами от нее зла больше будет! Ты вот Ваську зря грамоте не учила!

– Почто ему грамота? Он за сукой этой носился! Не помнишь, чай? Некоды ему было грамоте учиться. Да и почто ковалю грамота? Они стучали да стучали…

– Сидеть легче! Грамотеи у нас тёпленько гнездились. Всё с книжками… Письма писали… За чай да хлебушек. А чернота в лесу да в земле, как кроты. Мрут… А алтайку ты не сучи больно. На людях-то! Народ в селе сборный, завистливый… Начнут копать и подметут опеть. Молчи больше.

Устинья глянула на отца с интересом. Совсем иным воротился тятюшка из лагерей. Раньше она уважала в нем только купеческую хватку, торговую смекалистость. Но житейской мудрости в нем не замечалось. Больше гонору…

Она не турнула калечку со двора, а даже один раз забежала в дом своего сына, где квартировала алтайка, и вычесала ей голову частым гребнем. На этом её порыв закончился. Ухаживать за бывшей невесткой Устинья поручила своячнице. Молчаливая каланча продолжила заботы об алтайке. Екатерина ненавидела Устинью так же, как и алтайку – обычное дело среди своячниц, но терпела из-за своей ненаглядной Зоеньки, которую она растила как родную дочь. Одна мысль, что Утя заберет у неё свою внучку, лишала Екатерину всякой воли…

Зоя, дочь Морозова и Надейки, росла