Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Такие перебранки случались между ними чаще, чем раньше. И Евдокия считала, что скитания распустили тетку. Нахваталась воли, вот и языкатит…

Утром по болотной наледи, хрустя ледком, Василий доходил до татарника, зорко отслеживая путь своего врага. Он видел, как Мехмет выходил из леска по тропке, которая ведёт только к Ангаре.

В воскресный утренник Василий решился. Дальше жить с таким долгом было невмоготу. Оделся полегче, чтобы половчее уходить было потом. Во дворе сунул руку в дровяник – и замер. Его тайник был пустым. Не помня себя, он залетел в дом. Евдокия растапливала печь. Улыбнулась ему растерянно и виновато…

– Воды б привез, Василь… Мне нынче чего-то не можется!.. Кабы…

– Где пистолет?! – заорал он. – Чё ты все лазишь?

– Вась!

– Чё, Вась?! Отдай орудью!

Евдокия вдруг сползла с табуретки и повалилась ему в ноги.

– Богом заклинаю – не убивай никого! Будет с нас крови!

Её пузатая фигура сугробом оседала у печи. Он с трудом поднял её с полу, посадил на табурет.

– Дуня, отдай пистолет! Он фашист. Предатель! Он убил моего друга. В спину…

– И ты в спину! И таким же станешь. Бог сам всё управит…

– Управит?! – взвился Василий. Он почуял в себе ту ледяную, злобную решимость, которая яростно поднимала его в атаку на всех фронтах. – Кого он управил?! Друга моего! Солдат под танками? Из нашей роты один я остался живой… Татарва всех потопила в море… С фашистами. Повидал я, как он управляет. Повидал я детей на колах. Счас пойду, в колени паду перед мордой татарской! Что б он завтрева убил кого.

– Василий, молчи! – прохрипела Евдокия, держась за живот.

Лик мужа, страшного, озлобленного, безумного, встал перед нею. Живот потянуло, и родовая боль пересекла всё её тело… К вечеру она родила девочку.

Василий не успокоился. Он не требовал от Евдокии пистолета, и супруги больше не возвращались к тому утру. Мир в доме как бы восстанавливался. Маленький Василёк уже ползал по полу, хватаясь ручонками за награды отца. А Любашка вплетала ордена в косы так, как видела у пробегавшей мимо Амины.

Но Василий все же помнил о своём, как он считал, долге. Утрами, шагая по мартовскому ледку, он хорошо видел, как выходил из леска Мехмет. И холод, знакомый ему с войны, поднимался в его груди. Он вспоминал слова жены: смиряйся, мол, смирись – и думал, что во всем виноваты попы! Со своим смирением… В войну бы мы смирялись…

А Евдокия, привычно кормя младенца, дочку они назвали Варварой, вспоминала слова отца, который очень не хотел её брака с Василием.

– Не связывайся ты с кузнецами. Каиновы они дети… Им Бог не нужен!

«С тем не связывайся, с татарами не связывайся, – думала она. – А они вот рядом живут… Что ж, на их нападать, что ль?..»

Однажды, в сумерках уже, возвращаясь с работы Василий услышал приближающийся хруст льда от шагов. Кто-то явно шел за ним. Боковым натренированным зрением Василий увидал татарскую знакомую фигуру. Конечно, это был Мехмет. Василий уже почуял его дыхание на голом участке шеи. Он знал, что в руках у него нож. Повернулся резко, ударил тыльной стороной ладони по шее врага. Мехмет повалился наземь, как сноп, а Василий вырвал из рук татарина финку и махом отпрыгнул за татарник.

Мехмет поднялся с земли мигом… И мужики встали друг против друга. Уже отходил март, и сумерки не были так густы. Народился месяц, и при его молодом свете и звездном весеннем сиянии Василий отчетливо видел зловещую улыбку своего врага.

Дома он разглядел финку, потрогал сатанинскую её остроту. «От неё-то ты, сволочь, и сдохнешь», – подумал он.

Василий спрятал кинжал под половицу, а через неделю не обнаружил его. «Ну, у неё и нюх, – злобно подумал он. – Ведь проведала… как собака!»

– Чё! – со злобой рявкнул он. – Боженька накажет?!

– Меня накажет, – спокойно ответила жена и сунула младенцу тюльку в рот. – Тебя посадют. А я куда… с тремя? По миру пойти?!

– К матери уедешь! В Чуманку!

– Там жена твоя сидит… Законная!

– А ехать-то все одно придется! – вздохнул Василий.

Евдокия застыла на месте.

– Гонят нас с завода. Раскулачиху всю гонят. И под меня роют. А я-то беглый… Успеть бы с этой сволочью рассчитаться…

Василия и впрямь вызвали в контору завода. Провели в какую-то комнату на второй этаж. В её тесноте, под громадным портретом сидел костистый жучок-человечек с отвислым хоботом носа.

– Так-с, – птичьим голосом, высоко прочирикал он. – Это кто это у нас… Ага, это у нас Савинов… Василий Павлович… Образование?

– Неграмотный… Кузнец я… Из кузнецов… – Василий откашлялся.

– А ты ведь из раскулаченных, почему ты не написал этого в анкете?

– А я неграмотный. Я и не писал ничего. Только крест внизу поставил!

– А отец твой где?

– Тять-ка то? Дак он давно сгинул. Как забрали их… наших, деревенских. Так и не вертался боле… И слуху о ем нет.

– Врешь, собака! Морда твоя кулацкая. Сгинул, вертался. – Лицо этого жучка перекосило в издёвке. Оттого нос будто вывалился из лица. – В лагере издох… Как кулак! А ты сын кулацкий… Ты в ногах у меня будешь ползать. Сапоги лизать.

Василий с каждым словом следователя обретал знакомую ту железную силу.

– Затесался в коллективе гадить. Деревня!

– По себе, что ль, судишь? – твердым голосом ответил Василий. – А я сроду не гадил! Я перед Гитлером не ползал, а перед жидком-то сроду не поползу.

– Ах ты сволочь! Да ты ещё антисемит!

– Что?! Кого-й то?..

– Сгною! Живьём вшам скормлю!

– Ой напужал. Я вшей пять лет в окопах кормил. Живой ешо… Только таких, как ты, я на фронте не видал… Духу вашего там не было… Там все более русский солдат воевал. А ваш брат тока людёв сажал да бумажками… пакостил.

Следователь побурел.

Всю ночь Василий метался и кричал. Утром на завод не пошел, а Евдокия сама подалась увольнять его. Она вызвала бригадира и расплакалась:

– Бумагу нам надо… Без нее на работу не возьмут. А у нас дети!.. Трое ить… мал-мала. Я четвертым хожу.

– Язык бы ему попридержать… Не то за решетку угодить недолго… Или того хуже… – ответил ей бригадир. – С кем связался!.. И ведь кузнец от Бога! Мне такие смерть как нужны! – Он досадливо помолчал, потом согласился. – Ну ладно, попробую…

Документ бригадир принес Савиновым домой. Пришел с расчетом и водкой. Они с Василием сидели до полуночи за самодельным столом кухоньки, рассуждая про жизнь. Бригадир видел