Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

она у меня калечкой доживает. А у тебя уж какая семья? Надейка к Морозову сбежала… родителей опозорила. И что… Умылася счастием… А за Данилой бы как барыня жила… Смиренный мужик, работящий. А счас она кто? Потаскушка! Вот что бывает без родительского благословения-то… А домой не вернешься, жизни не будет.

– У меня теперь в Сибири дом! И семья тамо-ка.

– Дом там, где отец твой жил… И мать ешо живая…

К Матроне по огороду проложена широкая дорога… Протоптана крепко – травинки не видать. Тетка встретила Василия поцелуем в лоб. Перекрестила… В её избушке было натоплено, пахло травами и ещё отдаленно чем-то, напомнившим ему военный медсанбат. Ладаном ещё пахло. На лавочке подле стола лежала Библия. Он помнил её с детства. Эта книга была семейная… Но читали её мало…

– Вот, племянничек, была я чернавкой… Так и доживаю – чернавкой. В церковь-то ходишь?

– Дуня ходит!

– Ну, Дуне Бог велел в церковь ходить! Она попова дочка.

Матрона не то чтобы постарела за годы, а как-то, в отличие от невестки Ути, разошлась, расширелась на своих сидениях. После войны она быстро набрала вес. Много ходить не давала нога – бедро болело. Народ принимала в избушке сидючи. Правда, иной раз выбиралась в райцентр в церковь, да только по большим праздникам, да на телеге кто-нибудь вёз… Так и поднагуляла жиру…

– Ой, Василёк, и то, какая из меня монахиня? В монастыре дня не жила. В войну одна молитва: «Господи, помилуй!» И счас в церковь хоть бы в праздник выбраться. Драть меня будут черти-то… На том свете!

– Если вас будут драть… То нас-то как… на сковородке, что ль… Заживо?

– Вы обетов не давали! С вас и спрос другой…

Матрона, провожая племянника, долго смотрела ему вослед. Василий шел напряженно, чуть сгорбившись. Груз пережитого уже давил его плечи.

Сама Матрона с виду хоть и жила в народе, болезнями и бедами земляков, все же была как бы вне его… Ей не хватало Пелагеи.

Пелагея жила бурно, ступала твердо, глядела прямо, не опуская глаз… Ныне она заведовала большим военным госпиталем в Ленинграде, преподавала в мединституте, имела звание профессора. Её уважали, побаивались, по книгам, на которых стояло её имя, учили студентов. Но операций она не делала давно. Однажды Пелагея открыла, что без Матроны ей операции не удаются, и прекратила оперировать. И когда она в который раз поднималась на пьедестал почёта, чтобы получить очередную награду или звание, Пелагея думала о том, что должна была бы разделить всё это со своей наперстницей… Иногда Пелагея посылала Матроне деньги, но, не получив ответа, решила, что подруга отвергает её помощь…

Но Матрона думала иначе. Не было в ней ни гордыни, ни обиды. Она думала, что Пелагея стала большим человеком, и она, полуграмотная Матрона, станет ей как бы довеском, который подруга обязует себя нести пожизненно. Сама Матрона как бы на дно опустилась житейского, бурного сверху, моря. Живет правильно, как в девичестве. В избенке печка, в сенцах травы, в углу иконка с лампадою. В сельсовете ей предложили фельдшерить с окладом. Но Матрона отказалась, молитва в казенщине совсем пропадёт.

С теткой Василий просиживал все дни, ночевал у матери. Иной раз Екатерина приводила свою племянницу, ненаглядную Зоеньку, хорошенькую, как ангелочек. Кучерявую, с кукольным личиком, голубыми глазками. Глядя на эту кокетливую капризулю, Василий думал, что его дочки будут попроще…

К алтайке он всё же зашёл перед самым отъездом. Все дни пребывания его в усадьбе Зинаида, намазанная как клоун, пулила глаза на бывшего супруга и читала свои азиатские заклинания. Устинья молчала про свою приживалку, но алтайка зорко следила за каждым шагом хозяев.

– Ну, слава богу, явился! – прохрипела она, увидав на пороге бывшего супруга.

Василий ожидал увидеть что-то жалкое в образе Зинки, но все же оторопел. То ли от боевой раскраски лица бывшей возлюбленной, то ли от козьей ножки в гнилых её зубах. Он закашлялся и, чтобы скрыть смущение, прошёлся по своему дому. В доме было прибрано, украшено занавесками, вышитыми дорожками и салфетками, уютно отдавало забытым деревенским бытом. Даже то, что, несмотря на май, в доме были протоплены печи, отдавало детскими воспоминаниями.

– Хорошо живешь! – заметил он, не глядя на алтайку.

– А чего мне! Кормят, ухаживают…

– Мать похуже живёт!

– Что ж, за ней должок. Пущай выплачивает невестке.

Василий промолчал. Он смотрел на это существо, которое он когда-то страстно любил, не спал ночами, ловил каждое её движение и взгляд. Тот жгучий, стройный ветер, что проносился мимо усадьбы кузнецов и неумолимо тянул за собою. Сейчас её и женщиной-то нельзя было назвать. Не поймешь что. А тогда он мучился, как в огне, стоял с нею под венцом.

– Сломал мне жизню, – гаркнула она по-вороньему. – И кинул!

– Мать честная! Кто кому сломал?! Я мальчишкой был… Чё понимал тогда? Ты ведь, говорят, всю Чуманку перебрала! Где твой Красуха?! Вот и живи с им. А у меня жена другая! Настоящая! Деток четверо… Мал-мала.

– Ублюдки они без венца!

– А ты мне кого родила? Облапошила пацана только. Забудь! Прошлого не воротишь!

– А я тебе развода не даю! – взвизгнула Зинка. – И жизни тебе не будет!

– А я без твоего развода проживу, – сказал он, встал и пошел к двери.

– А я все одно буду ждать мужа!

– Какого? Красуху! – Василий на выходе уже из дому услышал пронзительный её рёв: – Прок-ля-ну!

«Ага, – подумал он, – кляни, да на себя бери!» Этот клятвенный отворот он в детстве часто слышал от матери Устиньи. Её ведь недаром в Чуманке считали ведьмою.

Перед отъездом Василий ещё раз прошелся по всей Чуманке. По её переулкам, просёлку, постоял на месте старой церкви и церковного двора, где когда-то лежала по целому лету Дуня-Евдокия, посидел на лавочке, где забыт был новый веночек, более цветущий и красивый, чем ранний. Слеза навернулась ему на глаза, но сердце не дрогнуло. Не сюда, в Чуманке тянуло остаться. На болота тянуло, в свою избушонку, где было пролито столько слёз и молитв, где родились его дети, где у татарника ждёт его Дуня, стоит, приставив ко лбу красную от холодной воды и взбухшую ладонь… Теплее жить показалось ему на болотах. Домой тянуло, к жене и детям. Где они – тут и дом для него.

Мать разбудила его на заре. Оглаживала и одевала, как в раннем детстве.

– Мамань, ну не на войну же, – смущался он.

– Я тебя сколь не видела! Увижу ль ещё когда?..

Устинья подала ему увесистый