Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Как-то, очнувшись после жаркой печи от вечерней дрёмы, Домна заявила:

– Я уж, Дуня, пойду, дак не вернуся. Ноги не те, да и будя мне, как волку, по лесам шастать… Лягу я рядком с батюшкою…

– Прям так и сразу ляжешь? – усмехнулась Евдокия. – Захотела и легла?!

– Не насмехайся… Весною пойду, помолюся по церквам… Приду к листопаду, а в осенцы и лягу… Я уж отмеряла могилку. Место там с батюшкою есть.

Евдокия как-то разом поняла, что тётка не шутит. Она села на лавку и заплакала.

– Ну, как я… Как я… Ты меня всё время бросаешь!

– Чего ж! Счас-то? Чего! Девки выросли. Вовка в школу осенью пойдет… Ваську я могу с собой забрать!

– С ума спятила? А школа?!

– Кака ему школа! Он в каждой смене по два года сидит! В колхоз сдам… Всё копейка пойдет… Счас ведь в колхозе платют. Это не ранешнее время!

– Никого я не отдам, – всхлипнула Дуня. – И ты никуда не ходи… Похороним и здесь!.. Если что… Да ты ешо… Всех переживешь.

Ушла Домна в мае, как отсадились на огороде.

– Поживи хоть месяцок ещё, – на слезах просила её Евдокия.

– Не серчай, голуба моя! – оправдывалась Домна. – Не дойду я до осени-то! Ноги-то не те уж… Тако бы добрести. Хоронить-то каково Уте будет по мерзлой земле… Пойду уж, с Богом…

Прощаясь у татарника, Домна в который раз наказывала любимице:

– Смотри, опеть с татарвой не свяжися. Они лукавые, злые. Мехмет сколь народу погубил… Расстреляли, слава богу… Да за Варькой приглядывай… Ох, и наплачешься ты с ею… В ПТУ её отдай. Пусть на завод идёт. Зазря по болотам не шляется. О, Господи-Господи, прощевай, Дуня! Уж не свидимся боле-то!..

Она уходила медленно, опираясь на свой посошок, и, глядя ей вслед, Евдокия поняла, что больше её не увидит…

Варвара всё более доставляла хлопот родителям.

– Любаня, где Варька? – часто спрашивала Евдокия, глядя на гору немытой посуды на послеобеденном столе.

– Где, где… На Ангаре… С Алмазом… Они там под волну ныряют, – мстительно доносила Любовь.

Дуняшка хваталась за прут и неслась к реке…

Второе лето Варвара купалась на Ангаре с Алмазом вместе. Она научила его нырять под волну. В самый полуденный жар они тайком, каждый по отдельности, пробирались к высохшей лодке на берегу реки и, укрывшись её тенью, ждали, как пойдут моторки по реке. Как шли первые волны по реке, дети кидались в ледяную воду. Вначале дух захватывало от холода, но дети работали споро, стараясь успеть доплыть до большой волны, и тело Варьки претерпевало холод, и ей становилось даже жарковато. Наконец из-за поворота показывались лодки, гнавшие большую волну, и начиналась самая страсть. Волны захлестывали, но готовые ребята, подныривая под неё, перекатываясь по ней, с волны на волну, они передвигались вверх, к Синьке. Синька – синяя теплая полоска воды на слиянии Иркута и Ангары. Прекрасная, как знак любви, и дети блаженствовали в мягких её водах… Варвара подрагивала, как поплавок, на спине, глядя в высокое, белесое от жары небо, где кружил острый, разлапистый ястребок в поисках мелкой рыбешки… Иногда он пикировал, и рыбка острым лезвием коротко блеснет на солнце и исчезнет…

Варвара-варежка и Алмаз уже таинственно превращались в подростков. Они ещё не ведали греха и порока и пребывали в блаженном состоянии чистоты и покоя. Они ещё ничего не понимали о счастии или горе, об опасности. И держались на водах грозной, как лев, стремительной сибирской реки, охраняемой неведомой и незримой силой.

Возвращались пешим ходом по берегу. У лодки их ждала Евдокия с прутом, и бежала к Алмазу оглашенная баба Гуля. Дети разлетелись в разные стороны, как вспугнутые птахи…

Всю дорогу домой Евдокия молчала. Не корила дочь. Краем глаза она увидела, как стоит у аула расписная, как новогодняя ёлка, татарка Амина и смотрит на всех из-под руки. Баба Гуля, как всегда, шла с неистовым гулом, проклиная болота, судью, приговорившую её сыночка к расстрелу, и всех неверных, встреченных на её пути. Особо она кляла Сталина. Тем паче что в нынешние времена это было безопасно…

Дома Евдокия устало присела на лавочку.

– Помой посуду и иди к бабе Поле, – сказала она Варваре. – Письмо просила написать.

– А чё я-то? Надоело! Пусть Любка пишет…

Евдокия молча подняла прут, и Варвара пулей вылетела из дома.

Евдокия понурилась. Недавно она видела Василия за огородом у татарника, пристально глядевшего на аул. И хоть она и гнала подозрения, но они подступали к сердцу.

* * *

Баба Поля Брагина, которой Варвара регулярно писала письма, неграмотная старуха, прибывшая пять лет назад из Чуманки, купившая домик себе на отшибе, некрасивая, как считала Варвара, старуха, успела за эти пять лет дважды выйти замуж, устроиться на стройку завода и выучить сына в летном училище, посылая ему часть заработка ежемесячно. Домик у Полины ухоженный, выбеленный с обеих сторон. Изнутри все чистенькое, украшенное салфетками, кровать с горою взбитых подушек под вышитыми накидашками. На комоде фарфоровые статуэтки лебедей, танцовщиц и Хозяйки Медной горы. Сидеть в опрятной кухонке за столом с расшитой, как цветочный луг, скатертью бабы Поли Варвара любила, и кушать блины в гусином жиру любила, а письма писать не любила. Они у неё одинаковые, хоть наизусть переписывай. Пока баба Поля сморкалась в чистенький украшенный носовой платочек и утирала слёзы, Варвара писала наизусть приветы родне в Чуманку и думала, не попрется ли Алмаз один купаться на Ангару.

– Ты б потесней писала, – ворчала баба Поля. – На тебя тетрадок-то не напасешься. Чё вот они у тебя корячатся да прыгають козлами? Буковки-то! Давно ли я тебе новую тетрадку дала… а её уж нету!

– Тетрадка стоит две копейки, – сообщила Варвара.

– А их заработать надо! Копейки-то! Их бесплатно никто не дасть!

– Ну и ладно! Пусть вам Танька Бухара пишет!

– Варька! Язык-то скрути в трубочку! Матери вот скажу! Значит так!..

– Да я уж написала про так! – Варвара высовывала язык в знак усердия, а баба Поля, навздыхавшись, стала нараспев диктовать:

– «Панкратушка, брат мой родименький, а как твоя нога? Нынче я у твоей кумы Анны была, дак она картофельные ростки на водке настаивает и колени трёт. Ей помогает! А ты на самогонке ставь. На бражке они не помогают!..» Прописала?

– Нет! Я пионерка, мне про самогонку нельзя писать!

– А про Анна вопросила?

– Писала.

– А на днях в церкви