Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

дом и глянула на себя в старое тусклое зеркало. На нее глядело рано стареющее лицо, заостренное от худобы, с усталым, бесконечно примирившимся взглядом и седеющими прядями на висках… Она отвернулась от зеркала и шлёпнула по заднице Вовку, который дёргал за хвост кошку…

Василий и не понял, как втянулся в связь с Аминой. Вначале он привык к её мельтешению на болоте и радостной встречной крупнозубой улыбке. Не заметил, как потянулся к ней. Она пролетала мимо, как многозвучное облачко, звеня и обвевая его запахами розового масла и детским воркованием своего переливчатого голоса.

– Ты чего по болотам на работу ходишь? – как-то спросила Евдокия. – По железке-то насколь ближе!

– Дак… – Василий помялся. – Подышать хоть, а то чё…

Евдокия смотрела на него прямо, просто, внимательно. Не молвив ни слова.

Татарник разрастался, разлаписто расходился во все стороны, сиреневый цветок в его сердцевине становился всё пышнее и напоминал Евдокии татарскую папаху. Рано утром Евдокия взяла топор, подошла к татарнику и изрубила его, стараясь попасть под корень. Василий глядел на нее молча, не сказав ни слова. Он надел чистую рубаху и ушел на болото.

Лето подходило к августу. Поднимались от кочкары густые туманы. Они стояли, как тяжёлое стадо, сквозь которое не видать было зги. И Василий скрывался в этом тумане, освежающем и молодящем его. Беременности и роды жены, болезни детей, нужда, заботы, беспросветный труд, – все отступало от Василия, когда летела к нему молодая жар-птица с нежным щебетом: – Люблю!

Из её смешанного русско-татарского лепета он понял, что она помнила его с того дня, как он спас её, и думала только о нём. Он понимал, что попался в капкан её духмяных волос, которые она темным ковром расстилала перед ним, ее доверчивого лепета, мелодичного звона на груди… Его затягивало, как в болотную трясину, но он не видел выхода, да и не искал его…

Однажды, уже к середине ночи, Василий вернулся в дом после их встречи в сакле Амины. Дети давно спали. На столе стоял чугунок с картошкой и темный испеченный женою хлеб. С хлебом на кирзухе были перебои, женщины добывали муку как могли и пекли сами. Евдокия вошла в дом с поленницей дров, которую принесла на утро. Скинула поленья у печурки, сняла платок, суконный, в клеточку, и скинула с плеч заплатанную телогрейку. Села на лавочку у стола.

Супруги почти не разговаривали последние месяцы. Вместе не спали со дня переезда в новый дом.

– Что же ты делаешь, Василий, – обыденно и тихо укорила Евдокия. – Она ведь татарка! Муж вот-вот придёт… Из тюрьмы. Ведь убьют бабёнку… Тебе сладко, а ей смерть…

Василий не ответил. Сидел молча, уставившись в пол.

– Пойду уголь ешо донесу. Не то воды ешо на завтра надо… Быстро летечко-то пролетело… Вот уж снег.

– Я сам принесу, – поднялся Василий.

Он вышел на крыльцо. Лето действительно пролетело несказанной птицей. Уж сыпала белая крупка снега. Низкие тучи плотно застилали небо. Василий с вёдрами заследил ограду, прошел к трубе от завода, по которой выпускали воду на болота. В ограде они с Евдокией встретились. Жена шла, светя железнодорожным старым фонарем, в котором горела толстая свеча. Снег скрипел под ногами обоих. Супруги приостановились на миг, потом Евдокия с углем прошла в дом, оставила ведро у печи. Василий поставил вёдра с водой на лавку. Делали всё молча, не глядя друг на друга. Евдокия посидела на лавочке и встала – процедить козье молоко сквозь марлечку. Банку с молоком оставила на столе, перекрестив её, на завтра к чаю… ребятишкам.

– Не то уходи, – тихо сказала она. – Я ведь, Васенька, с чужим мужем живу. Поделом мне и мука. Не венчаны мы, не расписаны… Чего ж. Свободен, как ветер… А я с детьми останусь… Сможешь – поможешь! Нет – сама подыму. Руки-ноги при мне.

Евдокия сняла телогрейку, прошла в горницу и прилегла рядом с Варей. Василий просидел на кухне до утра. С этой ночи он не ходил по болоту и избегал Амину. Слышал только, что муж её отбыл срок, вернулся и бил жену нещадно. Амина часами стояла у изрубленного татарника, тряслась от холода и смотрела на дом Савиновых. Баба Гуля гудела на всё болото, нещадно проклиная Василия и весь русский посёлок. В мае Амина родила девочку. В августе Магомет совсем озверел. Много раз он врывался в стайку, где ночевала Амина, с топором. Спасала баба Гуля, воющая, как сирена. Татары молчали, считая, что муж обязан наказать неверную, а русские вообще не подходили к аулу.

В конце августа ночью Магомет с братом выволокли из стайки крапивный мешок с телом Амины и сбросили его с обрыва в Ангару. Пока волокли через лесок, мешок развязался и тело наполовину вывалилось из него.

Вовсю сыпался августовский звездопад, и тело Амины плыло по реке, раскинув руки, как птица крылами, осыпанное холодной почестью предосенних звёзд. Дочка её долго кричала в стайке.

– Заткни её, – коротко приказал Магомет.

– Сама сдохнет!

Баба Гуля в приоткрытую дверь зорко следила из своей сакли за всем, что делается во дворе. Когда братья ушли, она достала из сундука теплый татарский халат и, кряхтя, причитая, переваливаясь, как жирная утка, подалась в стайку…

* * *

Матрона медленно возвращалась всей своей сутью в родную стихию Чуманки. Война, Питер, Пелагея как бы спалили внутри памятную ауру родного двора и деревни. Матрону поражала и тревожила тишина, она удивлялась ночному ржанию коней, тихому всплеску Чуманки. Устинья с Екатериной обрадовались ей, усердно кормили, а Екатерина сшила ей юбку. Зойка, как хвостик, мельтешила за её спиною, но все же Матрона не чувствовала себя родною в этой усадьбе. Все было то же, правда, всё было обветшалое без мужицкой руки, но тот же, сколоченный ещё старым Сидором, заплот, закрытая на увесистый замок кузня; её флигелёк, любимый жильцами усадьбы, тёплый, пахнущий сухими травами и свежей известью…

Всё своё, только она однажды поняла, что вышла из родной усадьбы безвозвратно. Чуманка изменилась внутренне. Своё дело делала школа. Детки пролетали мимо усадьбы Савиновых стайками и они отличались от всех поколений, которых видела Матрона в Чуманке. Бойкие, щебетливые, повадливые сытостью… Они были вольными и дерзкими. Они не ведали, что до них по земле ходили великие князья и цари, не знали бомбежек и не слышали стона смертельно раненных людей… Они явно считали, что до них никто не ходил по земле вообще, и они первооткрыватели всего на свете, а потому были наивными и