Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

было черно и затаенно. Она оглянулась назад и увидела змейкой и в россыпи плывущие огоньки над болотом. Небеса, словно зажигаясь от огоньков, учащенно звездились, поплыла серебристая ладейка месяца, и Евдокия в который раз узрела живую внемлющую друг другу связь между небом и землею. И сейчас, при свете молодого месяца и звонких звезд, особенно осознавалось Евдокии, как внемлют болота небесам, и те отвечают милостивым сонмом… Она донесла огонёк до дома. Закрестила двери и окна, спящих уже детей.

Василия в доме не было…

На Пасху навалило снегу. Свежего, последнего. Он блистал, как именинник, и пах вкусно, сладко. Евдокия, вернувшаяся со Всенощной, обошла спящих детей. Подошла к кровати Василия. Муж спал, разметавшись, и лицо его светилось молодым совсем сиянием безмятежности и счастья. Оно часто было таким в Чуманке, когда он летел на лошади к речке с сенокоса…

Евдокия вспомнила алтайку Зинку и подумала: «А ведь он её муж». Но тут же отогнала эту мысль. Праздник!

На Радуницу ходили на кладбище одни бабы. Мужики работали, но шкалик для них на поминание был припасён в каждой избе. С утра женщины тянулись к татарнику. Снег давно сошел, и татарник зеленел, как юноша.

– На кой он? – заметила баба Поля Брагина. – Срубить его к чертям… Ноги колет тока.

– А ты чё босой, что ль, по болоту ходишь?! – фыркнула Марфа Мезенцева. – Колет ей… Он вот-вот зацветет!

– И куды ты его денешь? – ядовито не унималась Брагина. – На задницу приколешь?

Евдокия молчала. Она стояла в новой плюшевой жакетке, доставшейся ей по случаю, за которую ещё и не расплатилась. С узелком в руке, в котором, как у всех баб, покоились крашеные яйца, подсохшие после Пасхи куличики и конфеты-подушечки, прозванные в народе «Дунькина радость». Бабы собрались быстро. Ребятишек молча загнали в срединку, сами пошли по краям.

– Дунь, – окликнула Мезенцева. – Где жакетку брала?

Евдокия промолчала. За неё крикнула Бражиха:

– Где брала, там нету.

Это она навязала жакетку соседке в двадорога: мол, будет тебе в фуфайке-то бегать. Молодая ешо женщина. Мужик у тебя бравый, уведут молодые бабы! Девки, и то каки наглые пошли, а уж бабы-то, как волчицы. Так и стерегут мужиков…

Сама Поля, хоть её и называли уже бабой Полей, недавно рассталась с молодым мужиком и находилась в поиске, отнюдь не собираясь оставаться одна. Бабы, приостановившись, оценили жакетку и её хозяйку и подались далее. Все они были ещё в телогрейках и платках, оттого шли вольно, бодро и почти стройно. К погосту подошли при полном солнце, выкатившемся на белесое небо, как испеченный колоб.

Погост зацветал платками и юбками. Кое-где уже начинали голосить, но Раскулачиха только подходила к своим могилам. Остановились у Полиного первого мужа. Пока Полина стелила старые газеты на могильный холмик и раскладывала снедь, женщины снимали платки с головы, а ребятишки, окружив оградку, цепко выглядывали яства, которые по праву принадлежали им…

Варвара смотрела по сторонам. Конечно, кушать хотелось и ей, ведь с утра ни у кого не было крошки во рту, но сейчас она выглядывала Алмаза, которого не видела почти с осени. Когда русские гуртом проходили мимо татарского аула, Варвара исподтишка подглядела в щелку ограды сакли Алмаза, но там было пусто.

Наконец баба Поля обхватила крест руками и заскулила…

– Муж ты мой, мила-ай! Ненаглядушка моя! Лежишь сабе, полеживашь, а я тут одинешенька мытарюся.

– Одинешька она, – ухмыльнулась Мезенчиха. – Ты слышала?!

Баба Поля оборвала плач так же резко, как и начала. После чего допустили ребятню к трапезе. Каждому досталось до половины блина, прянику и по две конфетки. Полина была прижимиста.

На другой могилке Марья Гурова поминала младенчиков своих, умерших почти сразу после родов. Марья – махонькая вострушка с пегими кудельками завитушек на макушке, ядовито языкатая. Бабенки её не любят, но уважают – руки у неё хозяйственные. В дому всё блестит. Наконец Марья украсила два своих холмика белыми бумажными розочками и завыла сразу так, что часть погоста обернулась на неё. Она плашмя упала на свои могилки и выла без передыху.

Евдокия, знавшая Гуриху, вынула из своей авоськи бутылку с водою. Марью всегда отваживали водою. Она заходилась в крике до посинения… Пока Марья заполошно кричала, ребятня смирно ждала вокруг могилки. Бабы плакали в подмогу Марье, а детки алчно выглядывали угощение, которое у Марьи всегда было особенным. Яшка Гуров, её муженек, работал электриком в большом магазине посёлка, в котором отоваривалась вся заводская знать, и потому поминки у Марьи были изысканны. Кроме блинов она раздавала колбасу трех сортов и сосиски – что-то неведомое по вкусу и сытности, а кроме того, совсем уж непостижимое – вафли вместо постряпушек. Это лакомство казалось Варваре райским.

Пока Марья резала криком воздух погоста, Варвара старалась уловить в её звуке речь, но безуспешно. Иные бабы на могилках воем всю подноготную свою и покойника выложат, а Марья орет, как резаная… На её крике Варвара услышала, как кто-то дёрнул её за косичку. Обернувшись, она узнала Алмаза.

– Дурак! И не лечишься! – прошипела она.

А Евдокия, обернувшись, одарила татарчонка куском поминального пирога.

Погост все густел, волнообразно гудел бабьим воем. Земля вокруг могил уже была усыпана крашеной яичной скорлупой, и дети напоминались до вздутия животов.

Татарчат тоже не обидели.

– Дети – первые поминальщики… – вздохнула Евдокия.

* * *

Евдокия жила в детях и для детей. Все четверо крутились подле нее, как планеты вокруг Солнца. И все, как планеты, были абсолютно разные.

– Вот ведь, – глядя на них, говорила иной раз Домне Евдокия. – Из одной дыры вылезли, под крышей одной растут, за одним столом едять… Ну, до чего ж рознятся-то. Господи боже ж ты мой!

Но для матери все были, как пальцы одной руки. И не одно не отымешь без боли. Но сама Евдокия, как ни старалась казаться веселой, но была всё грустнее. Она давно заметила, что Василий сменил путь на работу. И вместо короткого, по путям железки, шел мимо татарника к аулу. Она часто видела, как пробегает сверкающая, как рождественская ёлка, Амина к лесочку, звеня монистами, браслетами и дразня всем своим гибким, молодым татарским телом.

Евдокия нечасто заглядывала в зеркало. Там больше мелькала Варвара. Как-то уже к сумеркам в летнюю благодать Евдокия заметила мужа, стоявшего у татарника и глядевшего на саклю Амины.

Амина была замужем, родила сына Ильдара. Муж её отбывал срок в колонии за грабёж и должен был скоро освободиться. Евдокия ясно видела и понимала, что Василий искусился. Она вернулась в