Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Про церковь не буду! Меня в комсомол не примут!

– Варька! Вон он, ремень-то, под кроватью! Комсо-мол… им! Ком-со-мол. Поди, копейку сроду не выдаст комсомол ваш! Пиши, говорю! А ешо Василий Савинов дом строит, новый… Чуть повыше старого ставит. Хотел ешо выше, дак с завода приезжали, сказали, снесут! Нельзя к заводу высоко строить! А Устинье-то, матери Василия, ты поклон передай, и конюху Авдееву тоже.

– Про Авдеева я писала! Я всем поклоны переписала!

– Ох, и поперечная ты стала, Варвара! Что у тебя, рука отсохнет? Ешо пропиши!

– Ага, а потом ты ругаться будешь, что в тетради много записываю! А у тебя поклонов на всю деревню!

– А как же! Уважить ить всех надо! Поди, он один читать письмо-то не будет… Жена его, Марья Федоровна, золовушка, прочтет… А то по всей Чуманке поклоны понесёт. Значит, так… Морозовым, роду купеческого, поклон особливый. Про Антона их в газетах пишуть. В люди выбился. А если встретишь Данилу Винникова, скажи, что я его помню. Парень добрый, смиренный… А вдовствующая Антонина, попадья-старуха, жива ли? Сынка её Алексея на днях видела. Важный, что тебе индюк… С портфелем. Василий Савинов ешо деляну на болоте вскопал, глядишь, продадут осенью картошку и пальто Любке-старшой справят. Она уж невеститься скоро будет. Ангара в Иркутске большая, не в пример нашей Чуманке, а вода в ей холоднющая. А снегов идёт мало, яблоки померзают. Садов тут нету. А Хрущев, лысая сволочь, скотинку держать не велит, и мясо на базаре дорогущее. Курей держим…

Потом они писали письма её сыну на Север. Это письмо баба Поля диктовала вся в слезах.

– Сыночек мой, дорогой Алешенька! – всхлипывала баба Поля, и её скудное лицо кукожилось от переживаний. Варвара записывала: «Дорогой Алёша!»

– Пиши, пусть копейку-то не тратит почем зря! А домик прикупит для деток… Побрякушки-то не тащит в дом. А я копейку ту для него берегу… Не сумлевается пусть.

Варвара писала: «Я живу хорошо, чего и вам желаю».

– Сыночек мой! Уж больно я по тебе скучаю, – плакала бабка. – Томлюся, сил нету!

Этого Варвара не писала. Какое там «скучаю», когда она нового мужа нашла себе…

– А тебе кланяются Савиновы, коваль наш деревенский Василь и жена его Евдокия, а письмо тебе писала их дочка Варвара.

В конце письма Варька приписывала: «С пионерским приветом Савинова Варвара, ученица 5ж класса школы № 12».

Подписав конверты, Варежка получала свою мзду – два блина, две конфеты и пряник, и тут же, поделив сладости с младшим братом Володей, летела на Ангару. Евдокия вновь искала прут.

Василий продыху не ведал.

Утрами Евдокия обматывала его красным кушаком, и он с куском ливерной колбасы, луком и вареными яйцами шел разгружать вагоны. Вечерами строил дом или носил землю, подымал огород или шел на завод металлопосуды, на задворках которого текла труба, из которой вся Раскулачиха набирала воду. Иногда он на салазках возил воду из колодца, который копал на болоте Яшка Гуров, но тот спесиво артачился, мол, моя вода, и Василий ходил к колодцу редко.

Любовь мыла дом, следила за младшими, щедро раздавая подзатыльники. Особенно Варьке. Евдокия готовила, кормила, ходила в церковь по воскресеньям и писала письма в деревню. Это, собственно, была полная её жизнь. Всклень до минутки наполненная детьми, обедами, чушками, коих она разводила, очередями за продуктами, курами и стиркой. И Евдокию она вполне удовлетворяла, и она вечерами, усталая до немоты, успевала в краткой молитве поблагодарить Бога за эту жизнь.

Осенью, уже под самый снег, семейство Савиновых въехало в новый дом…

Печь Василий сложил с печником ещё чуманского заводу Матвеем Брежневым. Она подымила чуток, а потом заиграла, как барыня. Евдокия обмазывала её известкой, а потом белила на два ряда. Из последних денег купил Василий две кровати, сбил два стола. Один на кухне, другой в зале – уроки делать деткам. Столы Евдокия сразу покрыла клеенками. Василёк первое время спал на полу на старом тулупе у печи. Потом сколотил себе, как он говорил, лежбище, у полати за печкою. Он рос трудягою, первым помощником отцу, целыми днями пропадал на постройке нового дома, но учиться не умел. Его оставляли каждый год в классах.

– Это моя война в нем, – вздыхал Василий. Он и сам не знал ни одной буквы, но видел, как умело строит старший сын всё, за что ни возьмётся…

Новый дом был чист, светел, пах свежей стружкой. Места хватало всем, но Евдокии жаль было старой хибарки, где все были в пучке, вся семья под рукою и на глазах. А тут Василёк ушел в подпечье. Любовь затребовала отдельную кровать, и Василий купил её с отпускного оклада, и супруги разделились тоже. Он спал на кровати с последышем Владимиром, а она с Варварою. В старой землянке поселились куры.

Пасха и Первое мая были главными праздниками в доме. Василий от церкви отходил. Не до того было. Он и в Чуманке-то не ходок был до церкви. И поп Никодим его не любил. А Евдокия с годами становилась всё ближе к церкви, и молитва, почитай, жила у нее внутри.

Первого мая Василию была готова бутылочка, жарилась утка. Приходил Яшка Гуров «проздравить» фронтовика и Козлов Артемий, с нижней улицы, у болота. И два дня были его личные. Он царил в застолье, а Евдокия подносила стряпню и без ворчания умывала его, пьяного, и укладывала, как дите, в постель…

Пасха была праздником Евдокии. До того она правила пост. Мяса не касалась. Семье варила, сама не ела. На Чистый четверг в церковь шла утром и вечером и после чтения Страстей Христовых, несла святой огонёк. В церковь на четверег шла вся бабья Раскулачиха. Возвращались уже при первой звезде. Евдокия любила её. Часто в своих скитаниях с батюшкой Никодимом они находили путь по первому её свету, и, выходя вечерами из дому, Евдокия, глядя на её сияние над болотами, вспоминала отца и молилась об его упокоении.

Сейчас на Великий четверток Евдокия несла в зеленой бутылке святой огонек из церкви, чтобы освятить и закрестить новый дом. Свеча в зеленой бутылке горела ровно, кротко, притаившись, понимая торжественную связь между нею и той звездою на небесах. Синие сумерки опускались на болота. Они были по-весеннему кисейно прозрачны, и можно было разглядеть тропинку, блестящую, как лысая кожа, между пушисто зеленеющих кочек. Евдокия глянула через татарник. Аул спал, и ни одна сакля не светилась. Там, вдали,